ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Загадочная и завораживающая книга, которая перенесет вас в мир историй и приключений, полный неожиданных поворотов и фантастических миров. Ее страницы наполняются живыми персонажами, каждый из которых... Статьи Владимир Ступишин Владимир Ступишин Увековечение Г. Алиевым памяти “шехидов 20 января” – издевательсто над памятью действительных жертв геноцида, учиненного азеро-тюрками. Это – типичный акт морального мародерства, ибо таким образом палачи, а именно в память прежде всего об этих “героях” той жуткой бакинской недели и установлено “почетное звание”, заняли место жертв устроенных ими погромов. Другая дата – 31 марта – заимствована у мусаватистской Азербайджанской Демократической Республики, которая, как утверждается в алиевском указе, в 1919 и 1920 годах отмечала “день скорби” в память о событиях 30 марта – 2 апреля, когда Бакинской коммуне пришлось подавлять мусаватистский мятеж. Эту дату Г. Алиев объявил “Днем геноцида азербайджанцев”, но почему-то увязал с “переделом исторических земель” Азербайджана, каковой якобы начался с подписания в 1813 и 1828 гг. Гюлистанского и Туркманчайского мирных договоров. И здесь мы уже имеем дело не только с моральным, но еще и с историческим мародерством, бесславные традиции которого нынешние правители Баку унаследовали от мусаватистов и большевиков. Дело в том, что именно мусаватисты заимствовали этноним провозглашенной ими республики у настоящего Азарбайджана, который всегда находился в Иране, переделав его на турецкий манер в Азербайджан и присвоив это имя закавказским областям Арран и Ширван, чья территория оказалась у них под контролем не без помощи турок. Последние, судя по всему, и подсказали фокус с этнонимом – с дальним прицелом на иранские территории. Арран и Ширван некогда входили в состав христианской Кавказской Албании, исламизованной арабами в VIII веке и впоследствии отуреченной пришельцами из-за Каспия до такой с

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Евразийство Юрий Тавровский выдает за “теоретические наработки” “цвета русской эмиграции 20-х годов”. Но даже если принять как доказательство ссылку на авторитеты, то вполне уместно процитировать весьма почитаемого г-ном Тавровским автора: Лев Гумилев признавал, что тогдашняя русская эмиграция как раз и “отнеслась к евразийству в целом отрицательно”. Среди особенно активных критиков евразийства были Николай Бердяев, Иван Ильин, Павел Милюков. Это ли не цвет эмиграции?

Как известно, евразийское движение родилось и умерло вместе с нэпом, ибо именно с этой политикой большевиков были связаны расчеты евразийцев на перерождение “Евразии”, которую они отождествляли с СССР: вся остальная Европа и вся остальная Азия из этого искусственного понятия исключались. К началу 30-х годов самые истые евразийцы, начиная с основоположника движения князя Николая Трубецкого, отошли от него, а “большевизаны”, как называли в эмиграции просоветских деятелей евразийства вроде Святополк-Мирского, Карсавина, Эфрона, очень плохо кончили: большевики их отблагодарили кого ГУЛАГом, кого расстрелом. Относительно повезло только Савицкому: он в советском лагере выжил, да еще эстафету Льву Гумилеву передал.

А вот свидетельство отца Георгия Флоровского, виднейшего участника изначального евразийства, прозревшего раньше многих других своих сподвижников. “Судьба евразийства – история духовной неудачи”, – писал он в 1928 году. На поставленные жизнью вопросы евразийцы “ответили призрачным кружевом соблазнительных грез. Грезы всегда соблазнительны и опасны, когда их выдают и принимают за явь. В евразийских грезах малая правда сочетается с великим самообманом… Евразийство не удалось. Вместо пути проложен тупик. Он никуда не ведет”. В том же году Флоровский признается другому евразийцу, философу и музыковеду Сувчинскому: “Занимаясь писанием всего этого евразийского кошмара, я чувствую, что мог бы все это время и труд с гораздо большей пользой (и для себя, и для других) потратить на науку… Евразийство для меня тяжелый крест, и притом без всяких компенсаций. Поймите, что в глубине души я его ненавижу и не могу не ненавидеть. Оно меня сломило, не дало мне стать тем, чем я мог бы и должен бы стать. Бросить его, уйти от него, забыть про него было бы для меня высшим счастьем”.

И вот это-то “кружево соблазнительных грез”, тяжелым крестом обратившееся для многих его создателей, Юрий Тавровский снова предлагает в качестве “остро необходимого сейчас всем нам Учителя”.