ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Повесть «Земля» — философско-ироническое исследование будущего. Сначала я хотел назвать эту повесть «Когда не везет». Название как название, не хорошее и не дрянь. Но потом я придумал кое-что получше. То есть это мне показалось, что получше, на самом деле было тоже плохо: «Как Земля меня обидела». В поисках более приличных вариантов я шатался по Курортному Сектору, бродил по пустынным в дневное время переходам, спасаясь от духоты в иллюзорных оазисах криогенных «пятачков» и под трубопроводами клубниколы, и наконец мне пришла в голову мысль, что названия, начинающиеся с вопросительных местоимений, исполнены наивной двусмысленности. Тогда я назвал будущую повесть «Земля». Хотя самое верное было бы — «Роняю грустные слова…». О героях моей повести… ОН поначалу назывался безлико и плоско: Наш Герой. Очень быстро я понял, что все повествование на такой бодряческой ноте не выдержу, и переименовал главного персонажа в Олега. Почему в Олега — черт его знает. Имя это мне никогда особенно не нравилось. Затем в повесть постучалось отчуждающее прозвище Тот: я хотел, чтобы всем была понятна полная несовместность действующего лица и меня самого. Вспомнив, что так же звали одно грозное божество и — попутно — даже целую семью, описанную известным венгерским писателем прошлого века, я испугался и отрекся от новой идеи, а потом вдруг вытащил карманный комп и набрал четыре буквы. На экранчике высветилось слово «Фант» — сокращение от «фантом». Слово, без сомнения, дурацкое. Своего сына я бы так не назвал… Героиню наречем Иолантой. Есть тут одна причина, но о ней в конце. Свою дочь (которая не родится никогда: Неприятность отразилась и на мне) я тоже так не назвал бы… Кстати, слова «Фант» и «Иоланта» откровенно созвучны. Похоже, я попался на удочку дурного вкуса. — Вот, к примеру, у меня родственник есть, — ни с того ни с сего начал этот полнокровный че

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Господи, да отлипнет ли от тебя когда-нибудь этот Бельмондо?! — вскричал Фант. — Это же с ума сойти можно! Что у тебя — своих слов не осталось, что ли?

Фант был не прав. Иоланта вполне свободно обходилась и без заимствованных фраз. Порой она находила такие горькие собственные выражения, что спутник ее проглатывал язык и целыми днями пребывал не в своей тарелке. Однако в иные моменты она говорила и другие слова, тоже свои собственные: нежные и веселые, радостные и полные любви, — и Фант опять-таки проглатывал язык, но уже не потому, что задним умом силился подобрать нужное последнее слово, а потому, что всякие слова были здесь неуместны и боязнь испортить ощущение счастья преобладала над желанием произнести ответную речь. Поди разберись, каких моментов больше в жизни — тех, горьких, или этих, чудесных…

— …Неужели я до скончания века буду выслушивать эти дурацкие реминисценции?! — продолжал кричать Фант. — Неужели твоего птичьего ума хватает только на то, чтобы смотреть кретинские фильмы, запоминать целые куски из них, а потом, уподобляясь престарелым митькам, преподносить мне как откровение, как шутку, как намек, как укол, как… как я уже не знаю что?! У тебя у самой за душой-то есть что-нибудь? Господи, ну и напасть!

Все беды дня (одного ли?) прорвались наружу, и уже неясно было, что послужило последней каплей: пчела ли, бессмысленно истратившая жало на неповинный палец, или великовозрастный матрос Спартак, возмутительно безадресно излагающий свои мысли; мусор ли на палубе или скука металлопластового туннеля, по которому плыл магнитоход. Фанту хотелось, чтобы Иоланта так же закричала на него, может быть, даже ударила, причинила боль, а ведь (боль иногда так целебна: очищает вздорное сердце, заставляет взглянуть на себя со стороны.

Но Иоланта не закричала и не ударила. Она зажмурилась и прикусила губу. Потом уронила голову на спинку скамейки впереди. И Фант, внезапно измеривший всю глубину своей жестокости, и тяжесть эгоизма, и безмерность подавленности сильного перед слабым, и всю бездонность немужской глупости, — стал тянуть к себе Иоланту, отрывать ее голову от скамейки, пытаясь повернуть к себе, заглянуть в глаза — простит ли? Не понимая, что он делает и зачем, Фант с силой тряс ее плечи, но Иоланта только теснее прижималась лбом к лакированной деревянной доске и сбрасывала его руки, и внезапно на тыльную сторону кисти его упала горячая капля. Обожгла Тогда Фант сам уткнулся лицом в ладони и заплакал. Он рыдал беззвучно, не вздрагивал, не всхлипывал, но не от стыда перед окружающими: просто не умел плакать по-другому. И вдруг рука Иоланты коснулась его головы. Взъерошила волосы. Потом пригладила. Осторожно скользнула к щеке и ласково смахнула слезинки… Так Фант заснул на плече Иоланты.