Правда, волосы девушки теперь были прямыми и жесткими, как конский хвост, зато посветлели, стали пепельно-русыми, что с темными глазами и бровями Малфриды смотрелось даже красиво. А когда решили немного передохнуть перед дорогой и поспать, Малфрида первая благодарно потянулась к волхву, начала целовать жарко, раскрыла объятия и отдалась ему от души. Потом, уже подремывая, спросила:
— Ты как, со мной ли пойдешь?
У Малка сердце сладко заныло от ее слов. Чуял, есть в его Малфриде к нему теплое чувство, сродни привычке и благодарности, но было и доверие. Оттого так грустно сделалось, когда сказал, что не может себе позволить сопровождать ее.
— Из лесов я тебя выведу, до самой границы древлянской земли провожу. Однако потом вынужден буду оставить. Теперь тебя не признать, и то, что нет в тебе силы чародейской, защитит от волховства Маланича. Не разыщет, не высмотрит. А вот то, что ко мне частица твоего чародейства перешла, поможет ему найти меня, где бы мы ни были. Так что опасно нам вместе оставаться, Малфрида моя… Лада моя чудесная…
Он чуть коснулся губами ее непривычно светлых, еще пахнущих травами волос, но девушка уже спала.
Ощущение чего-то радостного не покидало Игоря, и он всей грудью вдохнул бодрящий зимний воздух. Эх, хорошо все-таки было покинуть дымный Киев, проехаться по делам. В Киеве его все думы горестные одолевали, все мерещилось, что бояре шепчутся за спиной, осуждают его поражения и неудачи с военным походом; Ольга, и та, хоть ластится, а нет-нет мелькнет в ее интонациях нечто наставляющее. Вроде как совет дельный подает, но он чувствовал — поучает княгиня мужа нерадивого, как дела вести, как миром править. Здесь же, в других городах Руси, вдали от советников и наставников о прошлых неладах мало думалось. Для окрестного подвластного люда он как был, так и оставался пресветлым князем, которого надо встретить с почетом, уважение оказать, полагающийся постой в становищах устроить. Ну и дань, само собой, приготовить. Появление княжеского обоза несло людям и некоторое развлечение, новые вести и встречи, что скрашивало однотонное зимнее существование, вносило перемены.
Башни срубы на холме Любеча были уже совсем близко, синяя морозная тень от них падала на лед реки, на застывшие у пристаней суда. Из-за частоколов города гурьбой высыпали люди: трубили в рога, махали руками, подкидывали колпаки. От ворот Любеча навстречу княжескому обозу выехал отряд дружинников, на древках их копий развевались алые флажки с желтым трезубцем — знаком, что здесь стоит княжеская дружина, что это люди его земли. Верховые подъехали, трубя в рожки, кланялись, воевода-посадник поспешил доложить, что к постою все готово, что князя ждут, хлеба испекли, мед выкатили, баньку истопили.






