ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман написан на стыке жанров фэнтези и психологической прозы. На фоне средневекового антуража описывается история сложных личностных отношений главных героев, практически без использования фэнтезийны... Юлия Остапенко Ненависть Ветер яростно трепал грязные драные знамена. Пусть драные, пусть грязные – зато гордо реющие над темными куполами шатров. Они выиграли сегодняшнюю битву. И кое-кому это казалось предзнаменованием, потому что за последние шесть месяцев армия графа Меллена выиграла всего пять сражений. Эта победа была не самой крупной, но и не пирровой – убитых вдвое меньше, чем раненых, и впятеро меньше, чем оставшихся невредимыми. Хорошая победа. В лагере жгли костры; у огня собирались те, кому не выпало обыскивать трупы и выхаживать раненых. Душное сентябрьское небо, покрытое россыпями мелких звезд, давило на затылки. Разговаривали мало, никто не пел, против обыкновения,– усталость взяла свое, к тому же все были слишком довольны, чтобы разговаривать, и потому просто лежали вокруг костров, сгрудившись в пределах освещенных пламенем клочков земли, и изредка перебрасывались парой-тройкой фраз. Диз сидела в стороне от всех и сосредоточенно чистила клинок меча. Ее лицо и одежда были в копоти и чужой крови, но она не торопилась приводить себя в порядок. До полуночи еще несколько часов, спешить некуда. К тому же ей нравилось ощущать, как засохшая грязь стягивает кожу. Засаленная войлочная тряпка плавно скользила по клинку, на котором не осталось ни капли крови, еще недавно обагрявшей его по самую рукоятку. Диз чистила лезвие неторопливо, давно отработанным движением, мысленно рассчитывая длину пути, который ей предстоит проделать в эту ночь. Двигаться придется быстро, чтобы оторваться достаточно далеко от возможного преследования. Впрочем, ее отсутствие вряд ли заметят раньше рассвета... но подстраховаться не мешает. Тряпка в последний раз свободно прошла по лезвию

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

И неважно, что где-то внутри ее мертвым сном спала маленькая девочка, изнасилованная старшими братьями, девочка, которую готовили стать блистательной леди и которая много – слишком много – знала о чести и о том, что этим словом когда-то называли, и слишком много об этом думала. Все это не имело никакого значения, потому что девочка спала слишком крепко. А в ее теле жил зверь.

Он-то думал, она идет за ним ради любви. А она шла

ради ненависти

.

Она ничем не отличалась от других.

Он стал вспоминать лица – десятки и сотни лиц, испуганно сжавших в себе глубоко затаившееся облегчение, лица, которые он любил за то, что они всякий раз подтверждали правдивость слов его отца, и презирал за это же. Ее лицо больше не выделялось среди мутной массы ярким лучом слепящего света – он искал это лицо, лихорадочно листая страницы чужих жизней, и не находил его. Больше не находил.

Она ничем,

ничем

не отличалась от других.

Господи, почему же он не увидел этого раньше...

«Так, говоришь, ты знала, Гвиндейл? Говоришь, знала?!»

Дэмьен остановился, повернулся к ближайшей стене и, стиснув руку в кулак, со всей силы врезал в ровную диабазовую кладку. Пальцы взорвались болью. Дэмьен отряхнул выступившую на фалангах кровь и вдруг услышал, как кто-то тихо ахнул. Порывисто обернулся и увидел ребенка, сидевшего на земле в нескольких шагах от него. Ребенок выронил деревянную куклу, с которой играл за миг до этого, и смотрел на Дэмьена широко раскрытыми, изумленными, взрослыми глазами. Эти глаза что-то – кого-то – неумолимо ему напоминали, но, как он ни силился, так и не смог вспомнить кого.

– Сударь, вам больно? – чуть слышно спросил ребенок.

– Да,– сказал Дэмьен, неотрывно глядя на него.

Ребенок нагнулся, поднял куклу, неуклюже сунул ее меж маленьких круглых колен, вытянул тонкую шею, разглядывая свое сокровище, и Дэмьен увидел большую открытую язву у него под подбородком.

– А когда больно,– прошептал ребенок,– надо делать так...

И погладил лысую кукольную голову.

И тогда Дэмьен понял.

Теперь уже – действительно понял.

«Я не знаю, что сделает с тобой Богиня,– сказал ему Мариус во время их последней встречи,– но ты встретишь то свое „я“, от которого бежишь. И когда это случится,–

люби его

».

Встреть его – и люби его. Только так... только так.

Друид сказал правду. Дэмьен встретил свое другое «я» – то «я», которое не хотело быть другим, которое привыкло быть первым, «я» убийцы, «я» зверя. Оно, это слепое, дикое, яростное «я», с которым он безуспешно пытался справиться последние три года, сидело в «Черной цапле», глядя в пустой стакан, а увидев его, вскочило и выхватило меч. У его другого, звериного «я» была длинная рыжая коса, за которую оно, это «я», было готово убить, потому что она слишком много для него значила.