Даже не подумаешь. Почему, папа? Я же все сделал правильно. Ты говорил, что
правильно. Почему же теперь в твоих мутнеющих глазах лишь ненависть, ненависть, ненависть...
...А потом ты. Ты-ты-ты-ты-ты. Твои глаза – как мои, только живые. Конечно: ведь ты живая. Ты-то живая. «Это! Была! Моя!
Семья!»
– И удар головой об стену, до искр. И эта музыка: светлая, тихая, вездесущая, как параноидально упорный стук дождя о за– крытые ставни,– песня о мосте через снег в Вейнтгейме. Прости меня, прости прости прости, если сможешь, конечно. Но ты не можешь. Или не хочешь. В твоих-моих глазах я все равно вижу ненависть, ненависть, ненависть...
Тогда я думал, что ко мне.
...Ненависть, ненависть...
Ненависть.
Твоя
ненависть, Диз даль Кэлеби. Никогда – моя.
Они разжали пальцы одновременно. Отпрянули: он – с изумлением, потрясением, разочарованием, почти брезгливостью, она – с ужасом, отчаянием, пониманием, с залитым слезами лицом. Посмотрели друг на друга: одинаковыми глазами в одинаковые глаза. Молча.
Они уже все друг другу сказали.
Дэмьен повернулся и, не проронив ни звука, быстро вышел из гостиницы. Диз проводила его взглядом, потом рухнула на стул и, уронив голову на руки, зарыдала – громко, отчаянно, навзрыд.
Хозяйка, прислуга и посетители ничего не заметили – ни Диз, ни Дэмьена, ни их разговора, длившегося меньше мгновения для окружающих и годы для них самих, ни сухой сосновой шишки, одиноко лежащей на липком от грязи столе.
* * *
Дэмьен быстро мерял шагами мостовую, опустив голову и высоко подняв воротник плаща. Больше всего ему сейчас хотелось вернуться в «Черную цаплю», забрать свою кобылу, если, конечно, хозяйка еще не продала ее, и уехать отсюда к черту... и даже дальше, если будет на то воля богов. Но он не сделал этого: ему нужно было хоть немного остыть. Если бы он вернулся сейчас и эта маленькая рыжая сучка еще была бы там, он убил бы ее голыми руками.
Хотя, впрочем, она и этого не стоила.
Каким же идиотом он был. Сейчас это его почти восхищало. Хотелось смеяться, хотелось врезать кулаком в ближайшую стену, разбив до крови костяшки пальцев. Но разве это что-то изменит? Разве вернет ему последние два месяца... черт, последние три года жизни? Годы, выброшенные на ветер, годы глупого и бездумного служения никогда не существовавшему богу. Годы, когда он искренне думал, будто может стать кем-то другим... будто
должен
стать кем-то другим. Будто то, чему он верил до сих пор, неправильно. А это была единственная абсолютная правда, которую он когда-либо знал.
Потому что Диз даль Кэлеби, изумительная малышка Диз, тоже сломала свою жизнь из-за него, но лишь потому, что была зверем. Она не смогла простить, что он отнял ее законную добычу. За это она мстила ему – за себя, а не за других.






