И единственное, что мне осталось,– то, о чем ты не знал, о чем не мог знать: ненависть, ненависть, ненависть...
...Ненависть, ненависть, ненависть...
Потом была Диз, и вот что она увидела:
...Маленький мальчик на широкой материнской кровати. Стена в расписных гобеленах: зайцы и собаки, вздыбленные кони, пар из ноздрей, истекающие пеной клыки рвут на части нежное мясо. Он смотрит на гобелен, хоть и не любит его,– но смотрит: мама велела, сказала: «Смотри, Дэмьен, смотри, как красиво, смотри, смотри...» Он смотрел. Она ушла и никогда не вернулась, а он смотрел: собаки драли зайцев шелковыми клыками, и зайцы ненавидели их за это. Они упивались этим чувством, потому что оно было сильнее страха, хоть они и не знали ему названия – и он тогда не знал. А это была ненависть, ненависть, ненависть.
...Потом, позже, но все равно слишком скоро этот (или не этот?) мальчик стоит под низким сизым небом и держит в руках то, что скоро станет частью его. Бей! Бей, говорю! Смотри в глаза, ублюдок! В глаза ему смотри! Бей! Ну же, щенок, будь мужчиной наконец! Будь мужчиной, будь зверем! Не хочу, не буду... Буду... но все еще не хочу... Никогда не захочу... но буду – так лучше для всех, правда? Я зарезал купца, которому задолжал местный дворянчик – бедолага наскреб все остатки своего состояния, чтобы заплатить мне. За скорость. За чистоту. И за гуманность: короткая красная улыбка под двойным подбородком, и все. А на следующий день я стоял на углу и смотрел, как рыдает худая, бедно одетая женщина, за юбку которой цепляются двое мальцов, рыдает, глядя на черные ленты, обвитые вокруг воротных столбов купеческого дома. Потом поднимет блеклые глаза, я ловлю ее взгляд – ненароком, правда же ненароком – и вижу: счастье. Сухие, почти невидимые губы чуть слышно шевелятся: благодарят. Меня. Мальцы испуганно зарываются в материнские юбки. А в глазах женщины – уже в сторону, уже мимо, уже не мне – в небо – счастье. Облегчение. И ненависть, ненависть, ненависть...
...И вот опять он, спокойный, сильный, мертвый, в черном, лицо против солнца, волосы треплет ветер, и думает, будто сможет – так. Спасибо, папа, спасибо, я стольким тебе обязан. Как прекрасно, когда кто-то замечает в тебе талант и даже находит способ развить его. Это приятно, это льстит, это помогает найти свое место в жизни. Все равно какое. Главное – оно есть. Спасибо, папа, думает он почти с нежностью и рывком высвобождает меч из сдувшегося, словно воздушный шар, живота наемника, изнасиловавшего дочь эсдонского торговца пряностями. Спасибо, спасибо. Я многим тебе обязан, слишком многим, чтобы ты мог жить с этим и дальше. Ученик превзошел учителя, верно? Гордись мной. Ты ведь гордишься? Так хочется, чтобы ты хоть раз похвалил меня. Ну, скажи: горжусь, Дэмьен. Скажи! А ведь не скажешь – это больно, почти до слез. Не скажешь.






