Но едва он сделал два-три шага, как вынужден был остановиться: на земле, поверх голубых чуть примятых подснежников лежала швайка, должно быть, выпавшая из-за голенища старика, когда Андрей тащил его к могиле. Он наклонился и поднял швайку за дубовый отполированный за долгие годы употребления до лакового блеска черенок. Она была искусно, с выдумкой кованная и так же искусно закаленная: лезвие-перышко, похожее на чуть удлиненное сердечко, отливало матовой синевой, хорошо удерживало заточку и при малейшем прикосновении к нему грозило страшной смертельной раной. Андрей на мгновение представил себе, как это перышко неотвратимо вошло в грудь, а потом и в сердце (сердце в сердце) молодой красивой женщины, Валентины, – и содрогнулся. Было в этом убийстве что-то ритуальное, нечеловеческое, как будто рукой старика водил сам дьявол, возжелавший истребить на земле все живое.
Андрей хотел было поначалу забросить швайку куда подальше в илистое болотце, где она бесследно исчезнет, заржавеет, а со временем и вовсе превратится в труху. Но потом передумал, вернулся назад к могиле и наугад бросил ее в темную провальную яму. Пусть и по смерти швайка останется со стариком. Если покаяние его по-христиански истинное и честное, то никого на том свете он этой швайкой не тронет, а если нет, если дьявол и там будет нашептывать ему на ухо преступные мысли, подвигать к убийству, то, значит, воистину правды нет ни на земле, ни под землей, ни в небесах, и человек не есть человек.
Лапника Андрей в порыве отчаяния нарезал целую гору. Перетаскал его, сопровождаемый неотступным вороновым криком, к насыпи и забросал старика едва ли не в половину могилы.
Обозленные вороны, нахохлившись, сидели на ветках осин, изредка кружили над ельником и болотом, но подойти к могиле не решались, как будто смирились с мыслью, что такая верная добыча ушла от них и теперь надо отправляться на поиски иной, более доступной и легкой.
Помешать Андрею вороны больше не могли, и он начал, не разгибаясь и не обращая никакого внимания на их озлобленные крики, лопата за лопатой забрасывать могилу успевшим уже поверху чуть подсохнуть грунтом.
Работа была привычной и при хорошей силе недолгой, но сила как раз и ушла из Андрея, почти напрочь истаяла за время его перехода из Кувшинок на кордон и еще больше за тот час-полтора, которые Андрей потратил на старика-висельника, вынимая его из петли, да на сражение с ненасытным вороньем. И вот теперь Андрей вынужденно отдыхал едва ли не за каждым замахом неудобной для него укороченной лопаты, вытирал со лба пот, часто курил, удерживал дымом кружение головы и все поглядывал и поглядывал на солнце, которое уже начало клониться к закату, обещая скорые сумерки и ночь.






