Но вот наконец могила сравнялась с травяными кочками и дерном, вобрав в себя почти весь грунт, где по-торфяному, по-вороньи черный, а где и песчаный, зернистый, легкий в работе. Его осталось всего лишь на невысокий могильный бугорок, холмик, обязательный при любом погребении. Андрей и начал было бугорок этот насыпать, но потом прервался, вспомнил вдруг завещание старика, который просил никакого следа на его могиле не оставлять. Может, старик и прав, след по себе на земле он оставил совсем иной, кровавый и неизгладимый. Могила ему совсем ни к чему, все равно к ней никто и никогда не придет.
И все-таки Андрей завещания старика не исполнил. Постояв еще несколько минут в раздумье и сомнении, он холмик насыпал, подровнял его по окружности лопатой, и трудами своими остался доволен. Пусть этот холмик без креста и имени в болотных лесах все же будет, не в память, а в назидание людям. Иначе старик поднимется из могилы и станет бродить по окрестным урочищам и деревням со швайкой в руках, пугая и приводя в трепет жителей, как пугает их Венька-полицай, могилы которого тоже никто не знает. Да, может, и пожалеть надо старика. Как-никак, человек был и смерть принял добровольно, в раскаянии, не то что Венька.
Завершив труды, Андрей подхватил лопату на плечо и пошел к кордону, где Найда, наверное, совсем уже извелась на привязи. Лопату, конечно, можно было и бросить: никому она больше на кордоне не понадобится, но Андрей пожалел и ее, пусть и укороченную стариком, увечную, но прежде столько поработавшую на своем веку, столько перекопавшую черной плодородной земли под посевы и посадки, и было бы как-то совсем уж не по-человечески бросить ее в лесу, где она быстро заржавеет и затеряется. Никакой ведь вины лопаты нет в том, что на прощанье ей досталась такая неблагодарная работа – копать могилу старику-убийце.
Найда встретила Андрея все тем же воем и жалобой. Он подошел к ней почти вплотную и, стараясь приручить и успокоить, опять произнес тихо и ласково:
– Найда, Найда!
Но она на его зов никак не откликнулась, а лишь глянула с недоверием, как на чужого, постороннего человека, и вдруг начала рваться с поводка, грызть его, терзать лапами. Андрей не выдержал этих ее метаний, выбрал удобную минуту, когда Найда чуть-чуть успокоилась, и единым движением ножа перерезал поводок возле самого ошейника, тоже веревочного, конопляного. Найда, почувствовав свободу, в два прыжка метнулась к забору, проскочила в лаз под калиткой и наметом, вся вытягиваясь в струнку, понеслась по направлению к Партизанскому дубу.
Андрею ничего не оставалось, как пойти за ней следом.






