ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Время не выбирает судьбы, скорее судьба выбирает время. Имя — Война. Часть 2 Противостояние Гимнастерка на спине расцвела вдруг буро. На войне как на войне — не все пули дуры. А. Розенбаум. Что-то маячило в тумане, проступая смутным очертанием, и шептало: — Потерпи миленький, ну потерпи. Он не видел медсестру, он видел Лену. "Жива"… — подумалось Николаю. Он вымучил улыбку, успокаивая глупую и, вновь потерял сознание. Его погрузили с другими раненными в машину и та, виляя меж воронок, двинулась в тыл. Для тех, кто уехал на ней, война прекратилась минимум на месяц, если доедут, а если нет… На переправе растаскивали покалеченную технику. Солдаты и гражданские оттаскивали убитых в сторону, морщась и кривясь от горечи. Плачь, обезумившие крики над убитыми, в воздухе жарком и душном вязли и вязли, ввинчивались в разум живых, как копоть ложились на душу и сердце. А Голушко все стоял и смотрел на удаляющуюся полуторку и молил Бога, чтобы она дошла, чтоб выжил лейтенант. Молодые должны жить, иначе незачем жить старикам. Дед Матвей, как выяснилось, зовут лесника, был совсем не злым и не грубым, а скорее ворчливым и строгим. А еще он оказался настоящим знахарем и поднял Лену совершенно непонятным Дроздову методом. — Вишь, горячка у ее нервная. Ранка-то пустяковая, а крутит девку как холерную. Это потому что кровь в виске от ранения скопилась. По научному — ге-ма-то-ма. Она жар и дает. — А причем тут нервы? — не понял Саша, беспокойством поглядывая на девушку, что металась в бреду и все Николая звала, просила о чем-то. — Так! У баб все от нервов. Вишь же — не мамку зовет, хотя дитя с виду. Знать в сердце кто подселился уже, оттого и горячит ее, — безапелляционно заявил старик к удивлению мужчины. И пошел в сенки, притащил травы какой-то, запарил, и давай отпаивать и шептать что-то. Однако напевы его не больно помогали. Тогда он к возмущ

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Убивал его ее серьезный

вид, взгляд странный, страшный в своем отчаянье. Нехорошо с ней было — четко

понял, думала она себе что-то и это «что-то» было страшным, безумным.

Изменилась наивная девочка — комсомолка. Погасло что-то в глазах, лицо

отрешенным и взрослым стало.

Лена даже не улыбнулась в ответ, тон не изменила:

— Пятое? Десятое? Первое? Июнь, июль, август?

— Июль, — прищурился, глаз с нее не спуская. — Может десятое. Я дни как-то не

считал.

— Прав. Это неважно, — кивнула чуть подумав.

— Заторможенная ты какая-то, как замерзшая. Ты бы еще полежала, Лена.

— Пчела я, а не Лена. Сам окрестил.

— Я же в шутку…

— А я в серьез. Что делать думаешь?

Не спросила, а скорее приказала ответить. Дрозд отвернулся, теряясь от такого

тона. Стянул грязную, пропахшую порохом, грязью, тиной гимнастерку. Помолчал и

бросил ей в тон:

— Дрова колоть, шаньги есть и на печи лежать.

— Я с тобой, — тут же заверила девушка. Лейтенанта даже развернуло — оглядел с

ног до головы — а ведь контуженная она, что он от нее хочет?

— Не против, — решил в шутку перевести.

— Слово офицера?

— Ага, — улыбнулся и хотел за плечи обнять, но сам не понял, как с крыльца

полетел, считая спиной ступени. Уставился снизу вверх на ненормальную, а девушку,

оттого что с силой и не понятной яростью, пихнула его, саму скрутило. Сползла по

ступеням, взгляд с туманом в небо, лицо белое, как платок его обрамляющий.

Ну, как на такую злиться?!

Его чуть не покалечила — ладно, сама же чуть не покалечилась!

Поднял ее осторожно, в хату отнес, на постель положил:

— Ну, что ж ты такая, а? Ведь девушка, — укорил жалея. Тошно ему смотреть было,

что плохо ей. Лучше б сам мучился.

— Я… не девушка, — прошептала, немного в себя приходя.

Дрозд хмыкнул, умиляясь:

— А кто ж ты?

— Комсомолка.

— Ааа! Комсомол от пола освобождает? — улыбнулся: глупааяя.

— Война, — прошептала и, Саша посерьезнел. Ясно стало, что она задумала — да

не бывать тому. Он Николаю обещал живой ее сохранить. Мертвому обещал! Значит,

пока жив — клятву будет выполнять. А встретятся с другом там, где все убитые и

умершие, как дед говорит, встречаются, он ему прямо в глаза посмотрит — все что

мог делал, как мог берег.

— Тебе сколько лет? — спросил. Взгляд жесткий стал, колючий.

— Шестнадцать. Скоро. В августе.

— Молодец, — кивнул. — Подожди до восемнадцати и повоюешь. А детский сад на

войне не нужен. Нянечек нет, чтобы сопли утирать, — сказал, как отрезал.

Встал и пошел во двор, себя в порядок приводить.

Лена его слова приняла как справедливый укор ее слабости и решила доказать

обратное.

"Волю, маковка, воспитывать надо. Без нее человек что кистень", — говорил Игорь.

В детстве ей очень не хотелось вылезать из-под теплого одеяла, идти в школу, и

она тянула, капризничала.