Она с гордостью выставляла их напоказ; рассказывали даже, что ее фрейлины с волнением и трепетом целовали принцессу в грудь!
Оставим, однако, поэта и обратимся к перу Пьера ле Бурдея, сеньора Брантома. «Никакая другая женщина не умела так изящно подчеркнуть свои прелести, — пишет он. — Несколько раз я видел, как она подбирала туалеты, обходясь совершенно без париков, при этом умея так взбить, завить и уложить свои жгуче-черные волосы, что любая прическа ей шла… Я видел ее в белом атласном платье, усыпанном множеством блесток, в его розоватом отливе темная или прозрачная вуаль из крепа, с римской небрежностью наброшенная на голову, создавала ощущение чего-то неповторимо прекрасного… Я видел ее в платье бледно-розового испанского бархата и в колпаке того же бархата, столь искусно отделанного драгоценными каменьями и перьями, что трудно представить себе что-либо более восхитительное…»
К шестнадцати годам она была чертовски хороша и обворожительно женственна… все это прекрасно видел ее брат Анжу, который и решил сделать Марго своим союзником. Но с какой целью?
Для начала стоит вглядеться в саму эпоху.
Октябрь 1568 года. В этом году Луара увидела и другую королевскую процессию, на сей раз в ней не было ни сундуков с собачками, ни мулов, везущих варенье. И вооружена она была не для рыцарских турниров, а для войны. Под Туром встала на привал армия, готовая в любой момент расчехлить орудия и прийти на помощь жителям Пуатье, осажденного немецкими рейтарами. Осадой Пуатье командовал адмирал Колиньи, вождь кальвинистской партии, соратник принца Конде. Свое боевое крещение в этом походе получил герцог Генрих де Гиз, сын Франсуа, — при виде его стройной фигуры Маргариту охватывало странное волнение… Гиз уже не раз пробивался к осажденному городу, одним своим присутствием укрепляя в его жителях боевой дух. Они возлагали свои надежды только на королевскую армию и герцога Анжуйского, ее главнокомандующего, которому было всего семнадцать лет.
Маргарита восторженно наблюдала за братом. Всякий раз, изложив план военной операции, Генрих Анжуйский с таким артистизмом и блеском исполнял затем собственную роль, что чувство Маргариты к нему граничило с обожанием: «Все его советники восхищались им, — доносится до нас ее голос со страниц «Мемуаров», — тем более что его ослепительная молодость находилась в таком контрасте со взвешенностью его слов, которая больше бы подошла какому-нибудь седобородому старцу или бывалому воину, нежели семнадцатилетнему юноше… А его цветущая красота придавала каждому его поступку столько благородства, что, кажется, соперничала с самой его судьбой».






