Вам известны притязания этого дома! Не откровенничайте больше с вашей дочерью. И вообще нужно сделать все, чтобы их разъединить.
Екатерина согласилась с Анжу и зареклась впредь доверительно беседовать с дочерью. С этого момента она прекратила обсуждать с ней какие бы то ни было политические дела. Довольно тайн и пересудов. Пораженная столь внезапной переменой в поведении матери, Маргарита попросила объяснить, что произошло. Откуда вдруг такая скрытность и холодность, разве она дала для этого какой-нибудь повод? После долгих уговоров Екатерина наконец призналась, что роман дочери с герцогом де Гизом заставил ее быть с ней настороже.
«Ее слова вонзили столько игл в мое сердце, — призналась Маргарита, — что поначалу я даже не почувствовала боли».
У Екатерины не было и тени сомнения в том, что Генрих де Гиз намерен просить руки ее дочери и что ради достижения этой цели он не остановится ни перед чем. Маргарита защищалась, как умела, — то есть совсем неловко:
— У нас и разговора об этом никогда не было. Но если он надумает сделать мне предложение, я вас незамедлительно предупрежу.
При этом, конечно, ни слова о своих чувствах к белокурому лотарингцу. Почему мать отказала ей в своем расположении? Вот единственная печаль Маргариты — ни о чем другом она не говорит:
— Я меньше ощущаю горечь утраты своего счастья, нежели ощущала радость его обретения. Эту радость отнял у меня мой брат, как когда-то он же меня ею одарил.
— Дочь моя, — ответила мать, — ваш брат умен; не надо подозревать его в дурных намерениях.
Маргарита поняла, мать нашла себе очередного идола.
Она была глубоко подавлена: так испортить отношения одновременно и с братом и с матерью! От переживаний Маргарита заболела «долгой, тяжелой лихорадкой». Это была крапивная лихорадка — эпидемия, часто свирепствовавшая в те времена. Болезнь походит на корь, но в довершение ко всему у больного на теле появляются ужасные гнойные раны. От нее умерли уже два королевских медика. Встревоженная состоянием дочери Екатерина чувствовала себя чуть ли не виноватой в ее болезни.
А болезнь стала принимать все более опасное течение. «Я была в столь критическом состоянии, — пишет Маргарита, — что королева-матушка, знавшая его причину, делала все, чтобы меня спасти, и, пренебрегая опасностью, в любое время заходила ко мне, что и в самом деле облегчало мои страдания. Так же, как безмерно увеличивало их двуличие моего брата, который, совершив столь жестокое предательство и проявив такую неблагодарность ко мне, днями и ночами не отходил от изголовья моей постели, стараясь проявлять столько заботы обо мне, как если бы все еще продолжалось время нашей когда-то великой дружбы».






