И после этих слов вновь кто-то оглушительно и страшно шарахнул его цепью по спине.
Качаури попытался подняться, в смутном прозрении начиная понимать, что это просто подростки-наркоманы, вымести их отсюда руки не дошли. Сквозь тяжелую жгучую боль в спине он, стоя на коленях, попытался выпрямиться.
– Я Барон! – с достоинством произнес он. – Я могу вас всех уничтожить!
После его слов все вокруг так завизжало, запрыгало, с воплем закружилось вокруг него, что он вновь усомнился, что еще находится на земле, а не в адовой бездне с бесами и бесихами.
Его еще раз огрели чем-то тяжелым, железным.
А когда цепкие руки чертей поволокли, сорвали одежду, связали и начали действовать так сноровисто беспощадно, так спортивно-неутомимо, – Качаури уже не сомневался: адское чистилище началось. И он еще долго пытался все терпеть, видя невдалеке своего верного телохранителя Крокодила, тоже попавшего вместе с ним в ад и спокойно ждущего у валуна своей порции мук. А потом уже не чувствовал, не понимал, не видел, как истомленные беспрерывным насилием подростки перешли к другой забаве – стали резать, жечь и делать много еще такого, о чем и говорить невозможно, а можно только одним людям совершать над другими людьми.
И к утру Барон умер, так и не приходя в сознание.
А часам к десяти утра, когда Николай и Нина давно уже ждали в аэропорту ближайший самолет в Москву, посланные на розыски хозяина охранники нашли Крокодила, то есть Геннадия Ивановича Ярикова, и то, что осталось от их общего босса, Качаури Отари Карловича.
И останки обоих были перенесены в обширный холодильник опустевшего к тому времени дворца, так как большинство гостей, люди чрезвычайно занятые, разъехались еще накануне, так и не узнав обо всех запутанных неприятностях этого гостеприимного дома.
Система, лично организованная Качаури, продолжала действовать после его смерти, уже во благо дочери, которую спешно искали, дабы сообщить о трагическом известии и о том, что теперь она, Нина Отариевна Качаури, является единственной наследницей многомиллионного состояния отца.
Перед сном он тоже плавал в бассейне под музыку и голубые сполохи какого-то итальянского механизма, испускавшего томный мягкий свет. И уже в халате побродил по комнатам, скользя купальными махровыми тапочками по ослепительно натертому паркету и разглядывая антикварную мебель и картины в тяжелых стационарных рамах. На картинах преобладало женское тело – розовое, холеное и страшно дореволюционное.
Нина наконец выслушала очередное сочувствие, решительно отключила телефон, и ночь началась.






