Отари Карлович был в своем черном ослепительном костюме, в котором принимал гостей, в блестящих совсем незаметных туфлях, с уголком платочка в нагрудном кармане под цвет галстука; черные усы грозно топорщились, глаза черно-грозно горели, грудь раздувалась вместе с животом – гроза!.. За его спиной делала знаки Нина, и видно было, что испуг ее уже проходил, а жест был успокаивающим.
Качаури зашел в комнату, огляделся, – Нина застыла с поднятой над головой рукой, – сочно закрыл за собой дверь. Подошел к кровати и грузно навис:
– Это что же теперь с вами прикажете делать?!
Он произнес это страшно сердито, углубив круглые борозды коричневых морщин вокруг сразу крепко сжавшегося рта. Очень грозно, хотя как-то чувствовалось: папа смирился с бегством дочки и желает нащупать пути сохранения лица при невозможности ничего изменить.
В дверь просунулась Нинина голова.
– Папа!
– Закрой дверь, негодница! – сердито крикнул отец с такой интонацией, что уж точно не стало сомнений: гроза Барона сдала.
И верно, Качаури вынул из внутреннего кармана обычный белый платок и вытер вспотевшее лицо. Тут же машинально, совсем как-то по-родственному сел на кровать, и Николаю вдруг стало смешно и неловко лежать едва прикрытым одной простыней.
– А нам тут сообщили, что вас убили подростки-наркоманы.
– Чушь! Это меня-то? Как же!.. Нет, попробовали набег совершить, хотели ограбить кого-нибудь из гостей. Это в отместку за своего главаря, кто-то ему руку сломал. В общем, яйца выеденного не стоит. А вы тут все, пожалуй, между собой решили? Сами, не посоветовавшись!..
– Да вот, так вышло, – ухмыльнулся Николай, поправил тонкую простыню, чтобы не так живо обрисовывались его члены. Качаури проследил за его манипуляциями, хмыкнул.
– Ишь! Разлегся! Жених хренов!
И в сердцах ударил себя кулаком по колену.
– Ну ты мне и накуролесил, парень! Ладно, прощаю. Только обязательно венчаться, это мое отцовское условие. Чтобы все было по-христиански.
Сердито хмыкнул, поднялся и пошел к двери. Не оглядываясь, вышел. Тут же дверь распахнулась, он вновь заглянул.
– Ну, что лежишь? Завтракать будешь?
– Сейчас встаю.
Сначала коричневая резная дверь посветлела до золотисто-медвяного цвета. Синий оттенок с обоев исчез, обернувшись бледно-голубым; было совершенно непонятно, почему в упор рассматриваемые цвета, так вначале обманчиво запечатлевшиеся в сознании, на самом деле совсем другие. Это словно бы уже пришел с готовым видением раскраски здешнего убранства и не можешь расстаться с идеалом. Но что-то в мозгу уже поворачивалось, мысли оседали, поспешали прояснить правду… Нина сердито топнула ножкой:
– Ну что же ты, соня, десять часов, а ты еще в постели.
И он понял, что, кажется, заснул снова.
– Звонила охрана снизу, пришел друг отца выразить соболезнование.






