ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Земле угрожает самая страшная в ее истории катастрофа — выведен смертоносный вирус, способный уничтожить человечество в считаные минуты.Молодому разносчику пиццы Томасу Хантеру снится сон, в которо... Тьма Тед Деккер Пролог Карлос Миссириан его имя. Впрочем, называли его по-разному. Родом он с Кипра. Напротив Карлоса, у другого конца длиннющего стола, медленно разрезал толстеннейший кровавый стейк Вальборг Свенсон. У этого типа имен вообще не перечесть. Родом он из ада. Они поедали свои бифштексы в гнетущей тишине громадного зала, вырубленного в граните Швейцарских Альп. Черные чугунные светильники освещали стены тусклым мерцанием. Никого и ничего, лишь Карлос Миссириан да Вальборг Свенсон со своей полусырой говядиной в холодных голых стенах этого мрачного зала. Карлос взрезал толстый шмат мяса острейшим ножом, следя, как раздается багровая зажаренная плоть. «Как море Красное расступается». Он резанул еще раз, прислушался. Единственный звук — мелкие зубчики ножа скребут фарфор, пройдя сквозь волокна мышц. Своеобразный звук для того, кто умеет слушать. Карлос сунул мясо в рот, сжал зубами. На Свенсона он не глядел, хотя знал, что тот исподтишка, исподлобья сверлит его взглядом, вглядывается в лицо с длинным шрамом на правой щеке, в остекленевшие черные глаза. Карлос дышал глубоко и спокойно, наслаждался медным привкусом разжеванного, пропитанного родною слюной мяса. Мало кому дано запугать Карлоса. Когда-то в юности те странные люди в Израиле пытались внушить ему страх — ну да ладно, это уже в прошлом… Он не знал страха, им руководила только ненависть. Ценное качество для прирожденного киллера. Но Свенсон одним своим взглядом мог и скалу заставить трепетать. Не сказать, что Карлос его испугался, но ухо держал востро. Не потому, что ощущал угрозу, нет. В любой момент он мог едва заметным движением руки метнуть столовый нож в глаз или в сонную артерию этого типа. Чего же

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Взгляд его метнулся к другим подобным образованиям. С тысячу зловещих гроздей висело на ветках, отовсюду глядели на него красные глаза, слишком большие для угловатых физиономий.

Ближайшая летучая собака обнажила грязные желтые клыки.

Том закричал. Мир вокруг него погрузился во тьму.

А эти… шакалы из Нью-Йорка?

Он осторожно подтянулся к краю, высунул нос и огляделся. Никого. Что-то кольнуло в виске, он даже пискнул. Волосы в крови. Снова повезло — пуля лишь лизнула. А могла бы… Что ж, еще не все потеряно. И для него, и для следующей пули.

В зависимости от того, сколько времени он здесь, в помойке, валялся, существуют два варианта. Или его еще ищут, или смылись, не найдя. Во всяком случае, в помойку за ним никто не заглядывал.

Так или иначе, надо пошевеливаться, двигать отсюда, пока никого не наблюдается. Живет он близко, надо бы добраться поскорее.

Опять же, если они знают, где он живет, то, должно быть, там его и поджидают.

Он выполз из контейнера и заторопился прочь, внимательно оглядываясь. Конечно, если они знают, где он живет, предпочтут спокойно дожидаться там, а не засвечиваться среди улиц.

Надо добраться до квартиры и предупредить Кару. Его сестра — сестра медицинская, смена ее заканчивается в час ночи. Сейчас около полуночи… впрочем, черт его знает, опять же, сколько он провалялся без сознания. А если несколько часов? А то и сутки?

Голова раскалывалась, новая белая футболка «Банана Рипаблик» в дерьме и в крови. Девятая стрит все еще гудит оживленным ночным движением без пробок. Чтобы попасть домой, надо пересечь улицу, но его почему-то не тянет в таком виде прогуливаться до перекрестка по тротуару.

Этих придурков, нападавших, и след простыл. Он присел в проулке, дожидаясь, пока схлынет поток машин. Перевалить через ограду, пересечь парк, потом перелезть через заднюю стену — и дома.

Том закрыл глаза, вдохнул, задержал дыхание, медленно выдохнул. Сколько напастей может свалиться на одного бедолагу в течение двадцати пяти лет? Ну, ладно, родился он на военной базе. Папаша, армейский капеллан Хантер, два десятка лет проповедовал любовь к ближнему и прочую елейную ахинею. Ну, и возлюбил одну ближнюю филиппинку, вдвое себя моложе. Ну, ладно, вырос он в районе, по сравнению с которым Бронкс выглядит институтом благородных девиц. Ну, ладно, к десяти годам он, «сын полка», столько повидал, сколько средний американец за всю жизнь не увидит.

Вот тебе папаша слинял, а вот тебе мамаша пошла по баллистической траектории, закончившейся в яме глубокой депрессии. И вот вам результат: эти придурки здесь сейчас по его душу. Потому что папочка бросил мамочку, мамочка свихнулась, а Томас, добрый старина Томас, оказался вынужденным вытягивать мамулю из дерьма.