Были испытуемые, которые выдерживали подобные физические нагрузки без трудностей, и были другие, которые уже через восемь дней теряли самоконтроль — они могли затем повторить тест спустя некоторое время.
Для Седрика Стюарта этот экзамен наступил слишком рано. Его пребывание в этой камере-одиночке пробудило в нем воспоминания, с которыми он еще не мог справиться. Над ним тяготела катастрофа, которая произошла с «Чарльзом Дарвином» и связанная с ним смерть его отца. Если бы тест продолжился, то он, вероятно, стал бы идентифицировать себя с пленником пострадавшего космического корабля. Но это теперь уже было позади; обрывки разговоров, которые доносились снаружи в кабину, вскоре снова вернули молодого человека к реальности. Его запутанные сны снова стали историей, историей, у которой, правда, было начало, но не было конца. Ведь в тот самый час, когда над Седриком Стюартом проводили затяжную процедуру врачебных исследований, космический корабль «Чарльз Дарвин» в другом месте стал предметом напряженных дебатов.
Один-два раза в неделю вертолет снабжал обсерваторию журналами, пленкой, книгами и продуктами питания и доставлял научный материал с Маник Майя обратно в город. Прошло несколько дней с тех пор, как два ассистента покинули обсерваторию таким путем. Один из двоих во свободное от работы время занимался альпинизмом, упал и сломал ногу. Другому, Дамару Вулану, правой руке Шагана, пришлось сопроводить раненого в долину. Он должен был вернуться на следующий день, но вместо этого от него пришла телеграмма, в которой он просил отпустить его на несколько дней. Он собрался на остров Флорес, проведать свою заболевшую мать.
Таким образом, на Маник Майя остались только обе женщины и профессор. Одна из этих женщин — кухарка, о которой уже упоминалось, другая — ассистентка Шагана, молодая девушка по имени Нанга. Повариха называла ее ангелочком, звездочкой или также черноволосой принцессочкой. Кантиль была простой, добропорядочной женщиной из деревни, и ей нравились такие красивые определения. На Маник Майя был некто, кто тоже охотно назвал бы так Нангу. Но Дамар Вулан был слишком стеснительным, чтобы открыто признаться девушке в своих чувствах, и Нанга тоже едва ли давала повод своему коллегу стряхнуть с себя это стеснение. Она намеренно не замечала его скрытых стараний добиться ее расположения.
Теперь она осталась наедине с ворчливым профессором, и это, конечно, не доставляло ей никакого удовольствия, потому что с немногословным Шаганом очень редко можно было поговорить на темы, которые не касались его исследований. Поэтому Нанга не испытывала неудобств от того, что очень редко видела шефа в последние дни.






