Второй раз мы уже не смогли бы вести такой разговор.
Слова главного инструктора почти подавили его. Он знал, что Вулько говорил правду. Растерянный, он присел и попытался привести в порядок свои мысли.
— Еще четырнадцать дней, — прошептал он, — это невозможно, — и он подумал: Этого я не выдержу, никогда. Я сойду с ума в этой тишине, я больше не могу, я хочу выйти… И в то время, как он думал это, ему стало ясно, что все закончится, если он сейчас не выполнит распоряжения доктора. Несколько минут он не шевельнулся. Затем в нем одержала верх сила воли.
Он поднялся и начал делать упражнения. Что должно за этим последовать, он уже забыл. Пока он растягивал экспандер, он постарался освежить в памяти слова доктора, но он вспомнил только о том, что потерял чувство времени, и о четырнадцати днях, которые, которые еще предстояли ему. Через десять минут он прекратил свои упражнения. Тишина въелась в его мозг, бессмысленное мерцание звезд за иллюминатором показалось ему насмешкой. Его кровь снова забурлили из-за маятникового качания измерительных инструментов. Он постучал по стеклу иллюминатора. Когда это не помогло, он ударил по нему кулаком. Сразу после этого из динамика последовало требование, немедленно принять пищу и затем продолжить вести бортовой журнал.
— К черту, что за записи! — злобно крикнул он в ответ. — Я Вам что, поэт? Я что-то пережил? Хотите поэму в честь «Фок 2»? Это невыносимо, я ничего не напишу. И чувства голода у меня нет. Оставьте меня, наконец, в покое!
Он изрек еще пару проклятий и со стоном упал в кресло.
— Записи в бортовой журнал, — бормотал он себе под нос, — каждый день одно и то же — зачем? Влажность — в норме, силовые упражнения выполнены, резиновый клей съеден — Все это театр, и ничего более…
Он уперся лбом в мягкую обивку. Он вспомнил про свою бороду. Может быть мне все-таки побриться? — пришло ему на ум, может быть они тогда успокоятся. Но зачем, если я все равно должен провести здесь еще четырнадцать дней? Нет, не прямо сейчас, упрямо подумал он, насчет моей бороды решаю я, о косметике не шла речь при вхождении в эту обезьянью клетку.
Часы пролетали, ничего не менялось. Постепенно его голова прояснилась. Он встал, взял бортовой журнал и пролистал его. Несколько заполненных страниц содержали лишь ключевые слова и числа. Хорошо, подумал Седрик, я кое-что запишу. Никаких чисел и никакой влажности воздуха. На мгновение он задумался, затем написал: «На поверхности этой изумительной планеты нет ничего более совершенного, чем человек. Ни одно создание не похоже на него. Только он, этот
Homosapiens
, осознает свое существование на Земле и во Вселенной. Осознает он и меру всех вещей.






