ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Однажды Скай невольно сделался соучастником преступления. Овладев магией рун, он помог своему предку Сигурду выпустить на волю чудовищные силы смерти. Хуже того, проклятый норвежец переместил своег... Вендетта Крис Хамфрис ГЛАВА 1 ОТРЯД СМЕРТИ Ему снились руки. Его собственные руки. На тыльной поверхности правой кисти красовались четыре глубокие ярко-багровые царапины, еще совсем свежие; на левом указательном пальце не хватало кончика — он был отрезан. Принесен в жертву. Руки тянулись и тянулись вперед… К чему? Все вокруг скрывал наводящий ужас туман, а он упорно продвигался в серую неизвестность. Ладонь скользнула по чему-то мягкому, словно бы по меху, — послышалось рычание. Кто-то схватил Ская за плечо. Новый звук, но его издает не зверь. Кричал человек, кричал нечто невразумительное. Скай очнулся, тяжело дыша, инстинктивно вцепившись в руку, что держала его во сне. Он широко раскрыл глаза, и в первое мгновение показалось, будто прямо над головой нависает мохнатая шкура. Сфокусировав взгляд, Скай понял: то, что он принял за шерсть, на самом деле является бородой. И борода, и ее владелец провоняли сигаретным дымом. Водитель автобуса с силой тряс Ская. — Descendez! Descendez! Nous sommes arrivés! [1] — Сартен? — Oui. Oui. Sartène. Как вы говорит? Конец маршрут. — Последние слова мужчина пробурчал по-английски, затем качнул пальцем. — Allez-y! [2] Рюкзак Ская уже стоял на земле рядом с автобусом. Водитель вышел следом за пассажиром и принялся закрывать багажный отсек. — Uh, monsieur, s’il vous plaît? Ou est le…’ostel? [3] Все лето Скай совершенствовал свой французский, просиживая за книгами в библиотеках и слушая аудиокурсы, но сейчас, в половине третьего ночи, все выученные слова вылетели из головы. Однако он заметил: чтобы тебя понимали, достаточно грассировать и говорить с мрачным надутым видом. — Pour l’auberge? Là-bas! Mais a cette heure, c’est fermé, je croi. [4]

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Но почему Фарсезе так ненавидят нас? Как началась эта вендетта?

До сего момента бабушка яростно взирала на него сверху вниз, стоя возле камина. Но после вопроса Ская в ней, кажется, что-то надломилось, и она опустилась в кресло.

— Никто не знает.

— Никто…

— Эта история теряется в прошлом. Как объяснял отец, началось все сотни лет назад. Так сказал его отец. Ходят разные слухи, старые россказни. О любви, обернувшейся ненавистью. Об убийстве, произошедшем во время войны. Но никто не знает, как было на самом деле.

— Это безумие! — Теперь уже Скай еле сдерживал чувства. — Вы ведь тоже считаете, что это безумие?

Паскалин коснулась пальцем лба.

— Я понимаю это разумом, внучек. Учительница английского, которая преподавала грамматику и поэзию, изучала Шекспира, знает это. Но она знает и другое, знает не разумом, а здесь. — Паскалин постучала себя по груди. — И здесь. — Она сжала руку в кулак на животе.

Скай насупил брови.

— Но ведь вы живы. Так же как и Эмилия Фарсезе.

— Женщин и мальчиков обычно не убивают.

— Значит, я могу спокойно убраться отсюда?

Он выдавил улыбку. Паскалин, однако, сохраняла серьезный вид.

— Ты не мальчик. Уже не мальчик.

Скай крякнул.

— А мой дедушка… Он был последним из мужчин семьи Маркагги, кто погиб в ходе этой вендетты?

— И последним, кто свершил возмездие, ибо он убил перед смертью двух последних мужчин Фарсезе.

Скай покачал головой. Он подумал о своем отце, любителе домашнего пива и крикета. А всего поколением раньше…

— Что произошло?

Паскалин с трудом встала, подошла к камину и облокотилась на него. Скай видел в зеркале отражение ее лица в обрамлении пламени.

— С течением лет каждая вендетта то разгорается с новой силой, то затухает. Некоторые семьи вымирают естественным образом, многие эмигрируют. Случалось, что те, кто правил Корсикой, обрушивали мощь своих законов на жителей, и многие погибали в петле или на гильотине. Кроме того, корсиканцы потеряли больше народу во время Первой мировой, чем любой другой департамент Франции. Некоторое время на острове просто не было мужчин, способных убивать.

Она отвернулась.

— Но месть — как огонь. Она может долго и почти незаметно тлеть где-то глубоко, но никогда не погаснет. Просто ждет появления того самого трута и той самой искры, от которых заполыхает вновь. — Паскалин закрыла глаза. — Твой дед был тем трутом. А Эмилия Фарсезе была искрой.

— Старая слепая женщина?

— Она не всегда была старой. И не всегда слепой. Она была такой же хорошенькой, как и ее внучка, даже красивее. Но в ее красоте крылось что-то темное, жестокое. Их семья была богатой, и они свысока смотрели на нас, Маркагги, простых, честных фермеров, вполне счастливых в постоянной борьбе за выживание.

Паскалин снова села в кресло.