Даже если это не изнасилование, то…
— Эт-то не иснасилование! Клянусь, Тиллон!
— …все равно история скверная. В ином свете ее не представишь. Тебе можно предъявить обвинения как минимум по паре статей, и будь уверен, влепят максимальный срок по каждой.
Хендриксон вздохнул и снова кивнул:
— Ты прав, мой добрый друг. Значит, если ты согласен окасать мне эту польшую услугу…
— Я в долгу перед тобой, — заверил я его. — Из-за меня тебя уволили, и теперь я пытаюсь все исправить. В любом случае мне доставит удовольствие подложить старой стерве свинью.
Пит сказал мне, что я хороший человек и опять-таки «шентлмен». Потом он взглянул на бутылку, пристроил ее в конце стола и встал.
— Ты столько для меня делаешь, мне стыдно просить тепя…
— Садись, — сказал я. — Ты остаешься здесь. Будешь жить прямо здесь, пока все не провернем.
— Н-но… — Он снова сел, не заставив себя долго упрашивать. — Эт-то слишком.
— Чепуха, — возразил я. — Я рад компании. А как насчет яичницы с ветчиной?
Глаза Пита наполнились слезами; я подумал: ей-богу, он, того и гляди, разрыдается.
— Мой добрый друг, — сказал он. — Мой хороший друг. — Он вытер нос рукавом.
— Только вот что, — сказал я. — Сиди тут тише воды, ниже травы, понял? Из дому и носу не показывай, — не дай бог, кто узнает, что ты здесь. Понимаешь, будет не очень-то хорошо, если старуха заартачится и нам придется идти в полицию. Они могут сообразить, что мы приятели, усек? Они пронюхают, что один из нас лжет, а другой его покрывает.
— Хорошо, — кивнул он, — я стелаю, как ты гофоришь.
Я сварганил ему кое-какой жратвы.
Потом вышел и купил еще виски.
Велел ему укладываться спать в спальне, а сам остался в гостиной.
Уснул я быстро, но часа в три ночи проснулся, чувствуя, что мне очень тесно. Такое ощущение, будто меня стискивают в объятиях.
Оказывается, это было постельное белье. Меня укутали и запеленали, точно двухлетнего малыша.
Я решил оттащить белье обратно к Питу, но тут же вспомнил Мону, сладкую деточку, — вспомнил, как этот тип ею попользовался. Тогда я взял нужные мне одеяла, а остальные просто сбросил на пол.
Пускай этот сукин сын померзнет. Там, куда он вскоре отправится, ему придется жарко.
Слова вихрем вертелись у меня в мозгу.
Што, пошему, штопошему, —
все быстрее и быстрее, а в то же время как-то медленно, —
што-пошему, ШТОПОШЕМУ, ШТОПОШЕМУШТО, ШТОПОШЕМУ… Что, почему, что-почему, чтопочему. Почему? ПОЧЕМУ? ПОЧЕМУ?…
Внезапно в голове у меня словно что-то щелкнуло. Как будто меня
больше не было,
как будто я весь съежился и исчез. И на моем месте не осталось ничего, кроме глубокой дыры, глубокой черной дыры, на которую откуда-то сверху проливался свет.
Источник света начал опускаться ниже. Он рванул вниз со свистящим, пронзительным звуком. Он достиг самого дна ямы, а потом снова взмыл вверх.






