Доносившиеся с амвона старушечьи грехи казались Семену наивными и
даже смешными. Плохо подумала на соседку, в воскресенье в храм не пошла — стирку
делала, недобрым словом помянула покойную золовку, в пятницу ела скоромное... А
ведь каялись и плакали! И для каждой из них терпеливый отец Николай находил
слова наставления и утешения, и каждая уходила с просветленным сердцем.
Очередь двигалась
медленно. В правом приделе уже заканчивалась утренняя служба, и другой батюшка
вошел в алтарь, дабы совершить все необходимое для причащения многочисленных
мирян, получивших прощение у отца Николая. Семен посмотрел на часы и тут же
устыдился своей суетности. Подумал о том, что и как он сам через несколько
минут будет рассказывать отцу Николаю. Уж сколько ночей не спал, точно
репетировал речь на Высшем Суде. И то раскаяние до слез, а слезы словно и не из
глаз, а из самого сердца, которое нет-нет да и сожмется до боли и трепетания, а
то и ропот от обиды на все вокруг, или зазвучит вдруг с пафосом и всей
подобающей помпезностью оправдательная речь невидимого и гордого защитника
перед такими же невидимыми присяжными. А разум и сердце, меж тем, вступают в
спор — кому быть главным судией в раздираемом противоречиями внутреннем мире
Семена Рогозина. Страсти покипят и улягутся, но облегчение не приходит. В душе,
как после шторма, этакая мертвая зыбь, и темно-серые тучи — мысли проносятся
над мутной водой, что поднялась с самых глубин. А покоится на дне этого моря
горькое рогозинское одиночество. И уж если представлять его, то представлять
огромным монстром-осьминогом, время от времени выбрасывающим свои липкие и
сильные щупальца на поверхность, чтобы утопить в морских пучинах то одно, то
другое — то потянуть за душу, то резануть по сердцу, то перемешать все напрочь
в буйной рогозинской голове. Давно ли буйная-то стала?
С чего начать-то?
Родился, учился, женился, пора умирать?.. Долгая история получится, если
подробно. Подойти бы к отцу Николаю и сказать тихо, что нуждаюсь, мол, в
частной и долгой исповеди, но Семен с детства стеснялся хоть о чем-то просить
людей, даже если он имел на это право или острую необходимость. И если все же
просить приходилось... И даже если исполнение его просьбы не составляло
большого труда, пустяк какой-нибудь, у Семена непременно возникало навязчивое и
месяцами не оставляющее его чувство обязанности по отношению к человеку,
который ему помог. Больше всего он не любил просить у друзей.
Другое дело — Степан.
Тому если надо — он выпросит, не выпросит, так выцарапает, не дадут — возьмет
силой или украдет. И назовется Семеном...
3
Уже перед смертью мать
рассказывала: когда была беременна, простудилась сильно. А лечиться как?
Восьмой месяц. Ни тебе антибиотиков, ни тебе аспиринов. Короче, никакой химии.






