Глядя на документ, складывалось ощущение, что податели сего работали не в зверохозяйстве, а на птицеводческой фабрике, и автором жутких каракулей являлась одна из подопечных куриц.
Старик взял в руки списки, быстро пробежал их глазами, лукаво прищурился.
— Тут даже на первый взгляд можно добрую половину вычеркнуть.
— Так вычеркни, — встрепенулся Митрофанов. — Затем к тебе и пришли. А мы уж в долгу не останемся. Как говорится — за нами не заржавеет. Помоги.
Петрович покачал головой, возвращая листки.
— Помощник из меня липовый. Разве что телевизор за вас посмотреть, иль газету какую почитать.
— В этом мы и сами мастаки, — вздохнул директор, — а вот видеть насквозь не умеем.
— А кто умеет? — поднял седую бровь Петрович.
— Ты, конечно, кто ж еще.
— С чего ты это взял? Я ж не электросекс какой.
— Может, и не экстрасенс, но старики говорят, глаз у тебя, как рентген: ни один жулик устоять не мог.
— Да это ж когда было, сколько лет уж минуло. Все забылось давно, мохом поросло.
— Не прибедняйся, не такой уж ты и древний. В 70 некоторые еще детей строгают.
Петрович негромко усмехнулся.
— Возраст — затейная штука. Иной человек до 100 лет небо коптит и никаких хворей не знает. А другой уже в 50 киснет, как старый сандаль. Каблук стоптан, подошва протерта, кожа ссохлась и потрескалась. В нынешний век, коли до пенсии дотянул — считай, уж долгожитель. А мне намедни 74 стукнуло. Так что насчет детишек — это вы того, завернули. Я нынче разве что Буратину выстрогать могу и то кособокого. Здоровья на раз чихнуть осталось. Силы уж не те. Зрение совсем никудышно: вилкой в пельмень попасть не могу. Так-то вот, робяты. Кончился мой запал.
— Даже старый орел видит лучше молодого индюка, — афористично заметил бухгалтер.
Директор, стоявший, выпятив живот и заложив руки за спину, чем отдаленно напоминал вышеназванную птицу (не орла, конечно) — посмотрел на подчиненного не самым благодушным взглядом.
— Индюк-то здесь причем?
— Действительно, — виновато кашлянул главбух. — Даже старый орел видит лучше молодого крота.
— Другое дело, — поощрительно кивнул шеф. — Ну, так что, не поможет землякам старая гвардия?
— Эхе-хе, — хлопнул руками по швам Петрович. — Что ж с вами делать. Пойдемте в дом, будем разбирать вашу бухгалтерию.
1941 год.
История с цыганами не прошла для Коли бесследно. Он понял, что взрослые бывают не только хитрыми, но и очень даже жестокими. А разве не жестоко отбирать у ребенка последнюю конфетку? Сладкое ведь в доме пропало — покупать его стало не на что. Отца у него не было (мама говорила: «служил на флоте, погиб в кораблекрушении»), поэтому рассчитывать на вторую получку не приходилось. Помощи от соседей хватало лишь на хлеб да кашу. Словом, наступила трудная, без конфет и пряников, жизнь.






