ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Федор Федорович Буленбейцер, герой романа Георгия Давыдова «Крысолов», посвятил жизнь истреблению этих мерзких грызунов, воплощенных, в его глазах, в облике большевиков: «Особенно он ценил „Крысины... Георгий Давыдов. Крысолов. Роман ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1. Допустим, это крапива — я говорю о фотографии. Допустим — я говорю о мальчишке на фотографии — он сносит головы всего лишь крапиве, а крысам (да, крысам) будет сносить после. Впрочем, дело не в способе — он не гнушался и ядом. Разве не радостно видеть на покрытой росой утренней тропке к крыльцу коченелое тельце гадины? Кто-то, однако, намекал (в нос по-французски), что десятилетний крысобой с буленбейцеровой дачи здоров не вполне. Вот именно — что только здоровехонек… Отрок, гм, вымахал, гм. И где они? (Которые намекали.) Их сглотнули крысы. Вряд ли существенна поправка: крысы двуногие. Двуногим — вот утешение — тоже будет сносить головы молодой Буленбейцер. Разумеется, уже ни дачи на Каменном острове, ни отца, выстроившего дачу, ни дачных друзей, ни хотя бы одного цветного стеклышка с дачной веранды — знаете, такие синие, красные, зеленые, вернее, сочной хвои, просто белые, вернее, кипяченого молока, желтые с золотой радужкой чухонского масла — ничего не останется. Как тут не мстить? 2. И потом: не всем же можно прокормиться по лабораториям, впрыскивая белым крысам чудо-лекарства прямо в хвост? Нет, это уже совсем не намек, не аллегория. Сердобольный Горький выхлопотал охранную грамоту для группы из семи перепуганных ученых, предводительствуемых приват-доцентом Вотчалом (не тот, что по каплям, но родственник). В 1918 году такой документик можно было конвертировать в хлеб и селедку. Чего, спрашивается, ради? Горький и объяснил, окая Ленину прямо в плешину: « Они — оченые, все ровно что ортель, и зонимаются опытами обессмерчивания, которые, дорогой мой Володимир Ильич, оченно-оченно нам посегодня ножны, потому как роньше бр

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Затем — совещание поэтов — надеюсь, американские фильтры допустят до честного американского читателя задорные строчки Максима Пепейкина „Суд совести дядюшки Сэма“, а параллельно — совещание драматургов и сценаристов — пьеса Фырго на военную тему „Гитлер капут“ и пьеса Машушуркина о пробуждающемся чувстве „Молодо-зелено, молодо-красно“.

Не менее плодотворно посовещались и мастера короткого жанра: речевка, афоризм, стих-плакат и т. п. Разве не подбадривают такие, например, строчки — „Не бойся, девица, порвать рейтузы, За урожай борясь кукурузы!“. От этого веет Маяковским.

Не обойдена и острая сатира — настоящие шум, гудение и даже бульканье бюрократов вызвал сценарий киножурнала „Когда же Москва будет обеспечена общественными уборными на уровне ХХ века?“ Так что у наших зложелателей на Западе будет выбита почва из-под ног: мы смело можем встать перед критикой, если, конечно, она ведется не в затхлой атмосфере и при открытых дверях.

Я ничего не говорю о присуждении мне Ленинской премии за автобиографическую поэму „Разнотравье“. Заранее признателен за Ваше поздравление. Останавливаться на достигнутом я Вам обещать никак не могу.

И это все равно не все! В январе в Москве интересно заседала комиссия, посвященная молодой мурукурумурумской литературе. Шутка ли! На наших глазах родилась классика. Народ, еще вчера не имевший даже письменности, еще вчера вполне обходившийся в бытовом общении полутором десятком слов, сегодня располагает крепкой, полнозвучной, лирически-мягкой и сердечно-задушевной литературой! При каком другом, спрашивается, общественном строе возможен столь чудесный скачок вперед? Первый писатель-классик мурукурумурумской литературы Асасай Асасай вступал в творчество в начале 1930-х. Время трудное и, ой, непростое. Но даже в его первой, еще местами ученической поэме-трилогии есть сильные строчки. Помните? „Мирно паслись бараны / Несмотря на души моей раны“ И там же: „Я повторял ей: девушка, девушка, / Я весь твой юноша, юноша“.

Перехожу к Вашему вопросу. Мне удалось при неоценимой помощи соответствующих учреждений установить вехи жизни ученого Ильи Ильича Полежаева, арестованного на территории Германии в мае 1945 года.

Начнем с главного. Правильно ли был арестован Полежаев? Сегодня, в пору животворного обновления всего нашего общественного организма, таким вопросом и можно, и должно задаваться. Поэтому Вы и задали мне его. Мы все задаемся таким вопросом. Итак, правильным ли было это? Отвечаю: правильным. Социалистическая законность — и это главное! — не была попрана. Сотрудничество в немецких лабораториях, да еще и в военное время легло тяжким грузом на плечи не всегда щепетильного в моральном отношении человека науки.