ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Федор Федорович Буленбейцер, герой романа Георгия Давыдова «Крысолов», посвятил жизнь истреблению этих мерзких грызунов, воплощенных, в его глазах, в облике большевиков: «Особенно он ценил „Крысины... Георгий Давыдов. Крысолов. Роман ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1. Допустим, это крапива — я говорю о фотографии. Допустим — я говорю о мальчишке на фотографии — он сносит головы всего лишь крапиве, а крысам (да, крысам) будет сносить после. Впрочем, дело не в способе — он не гнушался и ядом. Разве не радостно видеть на покрытой росой утренней тропке к крыльцу коченелое тельце гадины? Кто-то, однако, намекал (в нос по-французски), что десятилетний крысобой с буленбейцеровой дачи здоров не вполне. Вот именно — что только здоровехонек… Отрок, гм, вымахал, гм. И где они? (Которые намекали.) Их сглотнули крысы. Вряд ли существенна поправка: крысы двуногие. Двуногим — вот утешение — тоже будет сносить головы молодой Буленбейцер. Разумеется, уже ни дачи на Каменном острове, ни отца, выстроившего дачу, ни дачных друзей, ни хотя бы одного цветного стеклышка с дачной веранды — знаете, такие синие, красные, зеленые, вернее, сочной хвои, просто белые, вернее, кипяченого молока, желтые с золотой радужкой чухонского масла — ничего не останется. Как тут не мстить? 2. И потом: не всем же можно прокормиться по лабораториям, впрыскивая белым крысам чудо-лекарства прямо в хвост? Нет, это уже совсем не намек, не аллегория. Сердобольный Горький выхлопотал охранную грамоту для группы из семи перепуганных ученых, предводительствуемых приват-доцентом Вотчалом (не тот, что по каплям, но родственник). В 1918 году такой документик можно было конвертировать в хлеб и селедку. Чего, спрашивается, ради? Горький и объяснил, окая Ленину прямо в плешину: « Они — оченые, все ровно что ортель, и зонимаются опытами обессмерчивания, которые, дорогой мой Володимир Ильич, оченно-оченно нам посегодня ножны, потому как роньше бр

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Только теперь с удовлетворением можем констатировать: в целом облик ученого остался не запятнан. Он был, скорее, жертвой своей неопытности (нельзя было принимать приглашение в 1930-е годы немецкой стороны), нежели сознательного умысла.

Но пойдем далее. Разве не мог Полежаев искупить вину деятельным трудом на благо возвращенного ему Отечества? Разве его перспективный препарат, условно называемый „препаратом счастья“ не мог бы стать будничной реальностью в нашу эпоху, когда реальностью стали победа коммунизма, освобождение женщины и вот-вот станут реальностью полеты в космос?

Не будем забывать, что другой ученый с аналогичной судьбой уже с 1947 года трудился по вопросам, необходимым для тогдашней науки. Я имею в виду Тимофеева-Ресовского. Таким образом, временное отставание на генетическом фронте было блестяще ликвидировано. Но — зададимся мы еще одним вопросом — не следовало бы заложить основы новой науки — фелицелогии — науки о человеческом счастье? И приоритет был бы за нашей страной, о чем в лучшие минуты своей жизни мечтал в том числе Илья Полежаев. Ведь он был одним из тех, кто разрабатывал проблему научного бессмертия в дерзновенные 1920-е, овеянные светлым гением Ленина!

Меня, неисправимого гуманитария, ввели в курс дела подполковник Лапкин и майор Хвостых, в свое время исследовавшие наработки Полежаева, первые образцы его препарата. Перспективы открывались фантастические. Представьте, что если бы препарат прошел серию испытаний и был бы принят к массовому производству? При наших-то масштабах. Все 268 тысяч детских садов и дошкольных учреждений были бы обеспечены необходимым количеством специальной пищевой добавки. Нам, познавшим лишения и смурь прежней жизни, было бы чрезвычайно радостно видеть искрящиеся счастьем детские личики. А ведь секрет прост — чайная ложка полезного порошка!

А школа? А институт? Рабфак? Пионерский лагерь? Молочная кухня? Труд у мартена? Вахта дальнего плавания? Писательская изношенность, наконец? Или — совсем иной абрис — горизонты кролиководства. Вот лишь приблизительно очерченные области полезного употребления препарата.

Не знаю, согласитесь ли Вы со мной, но я убежден: препарат счастья будет открыт молодым поколением наших ученых. А разве может быть, положа руку на честное сердце, по-другому? Родина Счастья — не может не быть Родиной препарата Счастья. Но это в полной мере осознают грядущие поколения.

Вы просили, Теодор Теодорович, установить по возможности обстоятельства кончины Полежаева, если таковая имела место.

Отвечаю: Илья Ильич Полежаев скончался 1 декабря 1949 года в Мордовии. Его лабораторные материалы, разумеется, переданы в соответствующие институты и будут тщательнейшим образом описаны и исследованы.