Жму Вашу честную руку
Александр Трофимовский.
P.S. Сейчас работаю над поэмой „О чем поют кроншнепы“. Пожелайте мне удачи. Название в духе старика Тургенева, не так ли?
P.P.S. К сентябрю в Штаты направляется блестящий очеркист из Москвы Юрий (можно Юрик) Бразильцев — очень интересуется Вашей судьбой и Вашим взглядом на современность. Надеюсь, что Вы найдете общий передовой язык».
6.
Получается, все? Как будто они не знали, что из крысиных нор не бывает хода обратно. Нет, нет, нет, нет. Им следовало давно разыскать сестру. Но при взгляде на географическую карту делалось холодно. Что такое теперешняя Россия? Нет никаких ответов. Только историческая метель, поэтому никого не увидишь. И даже фамилию сестры в замужестве они не знали.
Ехать под чужими паспортами? Ольга не предлагала. Пусть хотя бы Булен сказал, что такое возможно, пусть бы приврал. У него всегда хорошо получалось фыркать вокруг оптимизмом, как в палящий день в саду у соседей негр набирал в щеки воду и делал фр-ры на листья, которые, конечно, в том не нуждались.
Божидаров многих подбивал на подвиг обследования крысиной норы. В конечном счете, нам требуется информация из первых лап. Хорохорился, что съездит сам. Подойдет турецкий паспорт (у меня лицо турецкое).
Еще ей вдруг приснился сон: Илья бежит из арестантского вагона — она даже видела газетную полосу с датой — какое-то ноября 1947-го — почему такая точность? а если правда? Она видела дальше странный пейзаж — не Европа, но схоже, схоже — и синяя полоса величавого океана на горизонте, и белая вилла, в окне которой молодой и смеющийся Илья. «На нем, — шептала Ольга, — колониальная куртка и волосы желтые-желтые. От солнца, наверное». Булен показал ей журнал с фотографическими видами Новой Зеландии — листала накануне. Пейзаж не этот ли? Ей неприятна такая приземленность. «Он еще обращался ко мне и говорил что-то очень важное. Я помню, слушала и кивала. Но что говорил? Кажется, адрес. Да, он диктовал адрес. Вдруг он живет там, а мы не знаем. Мне кажется, позади него видна была женщина — его жена. И еще я слышала детский смех и топот».
Нет, не все. У них оставался еще образец препарата, который Илья отдал им на хранение в Швейцарии. Четыре простые пробирки. Вернее, две. Поскольку две были разбиты во время переездов. Булен полагал, что без санкции Ильи предлагать на лабораторное исследование порошок он не должен. Теперь же они приняли с Ольгой решение вместе.
Правда, у американцев крепкая хватка на такие штучки. Поэтому отсыпал лишь половину пробирки. Разумеется, если они разнюхают, что же это, будут стараться синтезировать порошок. Что тогда делать? Было бы здорово найти какого-нибудь русского химика — но где? Булен раздражался, что в эмиграции фанатично пекут богословов.






