ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Федор Федорович Буленбейцер, герой романа Георгия Давыдова «Крысолов», посвятил жизнь истреблению этих мерзких грызунов, воплощенных, в его глазах, в облике большевиков: «Особенно он ценил „Крысины... Георгий Давыдов. Крысолов. Роман ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1. Допустим, это крапива — я говорю о фотографии. Допустим — я говорю о мальчишке на фотографии — он сносит головы всего лишь крапиве, а крысам (да, крысам) будет сносить после. Впрочем, дело не в способе — он не гнушался и ядом. Разве не радостно видеть на покрытой росой утренней тропке к крыльцу коченелое тельце гадины? Кто-то, однако, намекал (в нос по-французски), что десятилетний крысобой с буленбейцеровой дачи здоров не вполне. Вот именно — что только здоровехонек… Отрок, гм, вымахал, гм. И где они? (Которые намекали.) Их сглотнули крысы. Вряд ли существенна поправка: крысы двуногие. Двуногим — вот утешение — тоже будет сносить головы молодой Буленбейцер. Разумеется, уже ни дачи на Каменном острове, ни отца, выстроившего дачу, ни дачных друзей, ни хотя бы одного цветного стеклышка с дачной веранды — знаете, такие синие, красные, зеленые, вернее, сочной хвои, просто белые, вернее, кипяченого молока, желтые с золотой радужкой чухонского масла — ничего не останется. Как тут не мстить? 2. И потом: не всем же можно прокормиться по лабораториям, впрыскивая белым крысам чудо-лекарства прямо в хвост? Нет, это уже совсем не намек, не аллегория. Сердобольный Горький выхлопотал охранную грамоту для группы из семи перепуганных ученых, предводительствуемых приват-доцентом Вотчалом (не тот, что по каплям, но родственник). В 1918 году такой документик можно было конвертировать в хлеб и селедку. Чего, спрашивается, ради? Горький и объяснил, окая Ленину прямо в плешину: « Они — оченые, все ровно что ортель, и зонимаются опытами обессмерчивания, которые, дорогой мой Володимир Ильич, оченно-оченно нам посегодня ножны, потому как роньше бр

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Жму Вашу честную руку

Александр Трофимовский.

P.S. Сейчас работаю над поэмой „О чем поют кроншнепы“. Пожелайте мне удачи. Название в духе старика Тургенева, не так ли?

P.P.S. К сентябрю в Штаты направляется блестящий очеркист из Москвы Юрий (можно Юрик) Бразильцев — очень интересуется Вашей судьбой и Вашим взглядом на современность. Надеюсь, что Вы найдете общий передовой язык».

6.

Получается, все? Как будто они не знали, что из крысиных нор не бывает хода обратно. Нет, нет, нет, нет. Им следовало давно разыскать сестру. Но при взгляде на географическую карту делалось холодно. Что такое теперешняя Россия? Нет никаких ответов. Только историческая метель, поэтому никого не увидишь. И даже фамилию сестры в замужестве они не знали.

Ехать под чужими паспортами? Ольга не предлагала. Пусть хотя бы Булен сказал, что такое возможно, пусть бы приврал. У него всегда хорошо получалось фыркать вокруг оптимизмом, как в палящий день в саду у соседей негр набирал в щеки воду и делал фр-ры на листья, которые, конечно, в том не нуждались.

Божидаров многих подбивал на подвиг обследования крысиной норы. В конечном счете, нам требуется информация из первых лап. Хорохорился, что съездит сам. Подойдет турецкий паспорт (у меня лицо турецкое).

Еще ей вдруг приснился сон: Илья бежит из арестантского вагона — она даже видела газетную полосу с датой — какое-то ноября 1947-го — почему такая точность? а если правда? Она видела дальше странный пейзаж — не Европа, но схоже, схоже — и синяя полоса величавого океана на горизонте, и белая вилла, в окне которой молодой и смеющийся Илья. «На нем, — шептала Ольга, — колониальная куртка и волосы желтые-желтые. От солнца, наверное». Булен показал ей журнал с фотографическими видами Новой Зеландии — листала накануне. Пейзаж не этот ли? Ей неприятна такая приземленность. «Он еще обращался ко мне и говорил что-то очень важное. Я помню, слушала и кивала. Но что говорил? Кажется, адрес. Да, он диктовал адрес. Вдруг он живет там, а мы не знаем. Мне кажется, позади него видна была женщина — его жена. И еще я слышала детский смех и топот».

Нет, не все. У них оставался еще образец препарата, который Илья отдал им на хранение в Швейцарии. Четыре простые пробирки. Вернее, две. Поскольку две были разбиты во время переездов. Булен полагал, что без санкции Ильи предлагать на лабораторное исследование порошок он не должен. Теперь же они приняли с Ольгой решение вместе.

Правда, у американцев крепкая хватка на такие штучки. Поэтому отсыпал лишь половину пробирки. Разумеется, если они разнюхают, что же это, будут стараться синтезировать порошок. Что тогда делать? Было бы здорово найти какого-нибудь русского химика — но где? Булен раздражался, что в эмиграции фанатично пекут богословов.