ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Федор Федорович Буленбейцер, герой романа Георгия Давыдова «Крысолов», посвятил жизнь истреблению этих мерзких грызунов, воплощенных, в его глазах, в облике большевиков: «Особенно он ценил „Крысины... Георгий Давыдов. Крысолов. Роман ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1. Допустим, это крапива — я говорю о фотографии. Допустим — я говорю о мальчишке на фотографии — он сносит головы всего лишь крапиве, а крысам (да, крысам) будет сносить после. Впрочем, дело не в способе — он не гнушался и ядом. Разве не радостно видеть на покрытой росой утренней тропке к крыльцу коченелое тельце гадины? Кто-то, однако, намекал (в нос по-французски), что десятилетний крысобой с буленбейцеровой дачи здоров не вполне. Вот именно — что только здоровехонек… Отрок, гм, вымахал, гм. И где они? (Которые намекали.) Их сглотнули крысы. Вряд ли существенна поправка: крысы двуногие. Двуногим — вот утешение — тоже будет сносить головы молодой Буленбейцер. Разумеется, уже ни дачи на Каменном острове, ни отца, выстроившего дачу, ни дачных друзей, ни хотя бы одного цветного стеклышка с дачной веранды — знаете, такие синие, красные, зеленые, вернее, сочной хвои, просто белые, вернее, кипяченого молока, желтые с золотой радужкой чухонского масла — ничего не останется. Как тут не мстить? 2. И потом: не всем же можно прокормиться по лабораториям, впрыскивая белым крысам чудо-лекарства прямо в хвост? Нет, это уже совсем не намек, не аллегория. Сердобольный Горький выхлопотал охранную грамоту для группы из семи перепуганных ученых, предводительствуемых приват-доцентом Вотчалом (не тот, что по каплям, но родственник). В 1918 году такой документик можно было конвертировать в хлеб и селедку. Чего, спрашивается, ради? Горький и объяснил, окая Ленину прямо в плешину: « Они — оченые, все ровно что ортель, и зонимаются опытами обессмерчивания, которые, дорогой мой Володимир Ильич, оченно-оченно нам посегодня ножны, потому как роньше бр

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Полежаев принял семь гран порошка — количество, надо полагать, недостаточное для полноценных «видений», но, как оказалось, вполне способное стать обезболивающим. Ровно минуту — думаете, мало? — палец испытуемого (проще говоря: самого изобретателя) находился в зафиксированном положении над огнем лабораторной спиртовки (ассистент убеждается, что металлический зажим обхватил фалангу). Ну, так и суньте палец в огонь (хотя бы свечки) и отсчитайте неспешно шесть десятков… Разумеется, это был ожог третьей степени. Тимофеев-Ресовский кричал потом на Илью: он не мог предположить, чем это кончится. Для того и проводился, надо полагать, средневековый эксперимент в присутствии ассистента, чтобы тот мог вовремя убрать пламя. Но разве за болтовней Ильи можно было быстро обратить внимание на запах пригорелого мяса?

Существуют разные мнения относительно действия порошка. Отсутствие окружающих раздражителей — температура, разговоры, голод, сигналы тревоги (Илья, между прочим, лукавил, когда говорил, что ленится спускаться в бомбоубежище — он просто мог не слышать сирены) — итак, отсутствие окружающего признают едва ли не главным свойством препарата. Если человек, повторимся, не ощущает боли, какие еще нужны доказательства? Однако нечувствительность к боли ряд исследователей считает лишь побочным эффектом.

В частности, в конце 1970-х в Париже были опубликованы мемуары физика Модеста Пшенного (к той поре покойного), который в 1946–1948 годах, находясь под арестом, но работая в закрытой лаборатории, консультировал группу подполковника Лапкина и майора Хвостых, занимавшихся делом Полежаева.

В этих воспоминаниях об экспериментах Полежаева сказано немного, но, пожалуй, сегодня это единственное известное свидетельство о периоде ареста.

Мемуарист утверждает, что не чувствительность приостанавливал препарат, а менял ощущение времени.

Пшенный (он препарат не принимал), со слов Ильи, записывает следующие сравнения — представьте себе человека, который вырос где-нибудь в горной швейцарской деревушке, никогда не спускался вниз, а когда смотрел с вершины, то видел лишь людей-муравьишек и спичечные коробки автомобилей. Не нужно много воображения, чтобы догадаться: поведение такого человека, окажись он в городе, будет отличаться от поведения прочих. Пожалуй, ему не скоро удастся избавиться от образов муравьишек и спичечных коробков.

Или (продолжал Илья) — сравнение приземленней и, вероятно, понятней. Представьте оборванца, который держит в кармане чек на миллион (почему бы не десять?) в любой почтенной валюте.