Когда он говорил об Иркутске, Ангаре (а это бывало при каждой встрече) , вспоминал Байкал, сибирскую тайгу, он молодел на глазах, стан его выпрямлялся. Видно было, что он верил в возможность физического обновления, возврата молодых сил в привычной и сладостной обстановке величественной природы Восточной Сибири. Мечты эти, к сожалению, не могли быть осуществлены из-за состояния здоровья и его самого и Евы Самойловны».
Он жертвовал своим дорогим временем и силами, чтобы геологи не только знали, что делается в их науке, но и не повторяли известных уже наблюдений, иными словами, избегали параллелизма в работе.
Но то, что казалось ему ясным и простым, многие расценивали как непонимание текущего момента.
Неприятности мешали жить, болезни непрестанно ломали намеченные планы, но работать Обручев продолжал.
В письме к Андрею Марковичу Чекотилло
[31]
в марте 1955 года он пишет:
«Мне доктор предписал сильное сокращение мозговой работы в связи с усилением давления крови, и сейчас я вполне прекратил очередную большую работу — геологический очерк горной системы Наньшаня в Китае. (Географический в 820 страниц на машинке я кончил и в январе сдал в Президиум)».
Читать Владимир Афанасьевич мог только в сильную лупу. Глаза при этом уставали, и нужно было часто давать им отдых. Чтение шло очень медленно, но отказаться от него он не мог. Писать было легче, хотя твердый четкий почерк его несколько изменился.
А в свободные минуты, когда не досаждала хворь, Обручев был приветлив и ясен, как всегда. Одна его сотрудница вспоминает, как однажды он ходил в лес выбирать молодой дубок для пересадки его в дачный сад.
— Вот этот хорош, правда? — спрашивал он. — Вы посмотрите, какой красавец.
Крепенький невысокий дубок играл листвой, облитой неярким осенним солнцем, и впрямь казался красавцем.
— Вы можете узнать, где юг, где север? — спросил он гостью во время этой же прогулки. — Нет? Как же так? Смотрите сюда: видите мох на стволах? Он всегда нарастает с северной стороны.
На даче он с улыбкой смотрел на играющих козлят. Они понравились шоферу на Звенигородском рынке, и он уговорил Еву Самойловну купить их.
— Очень хороши, — сказал Владимир Афанасьевич, когда козлят привезли в Мозжинку, — но что мы будем с ними делать?
Однако маленькие животные долго жили на даче, прыгали, резвились, и Обручев любил смотреть на них. Потом их подарили молочнице.
Евгений Владимирович Павловский пишет в своих воспоминаниях:
«Душевное спокойствие Владимира Афанасьевича, его неизменный оптимизм, необычайная работоспособность сохранены были им до глубокой старости, хотя физические немощи наступали на него плотным сомкнутым строем. Заметное ослабление зрения не давало ему возможности читать книжный и машинописный текст.






