По римским законам, Антоний не мог взять в жены чужеземку даже после официального развода. По греческим и восточным представлениям, их с Клеопатрой и так можно было считать мужем и женой. С египетской точки зрения, в их отношениях не было ничего предосудительного. Формально соправителем Клеопатры был Цезарион, и у нее не было нужды вступать в брак с Антонием, не имевшим в ее стране никакого официального статуса. Для египтян римлянин мог быть ее другом или покровителем, но никак не царем. Однако то, что казалось приемлемым для Египта, было немыслимо в Риме. Какая роль отводилась Клеопатре на Западе? Для нее не существовало подходящей категории: не называясь женой, она могла быть только любовницей, конкубиной. Но если так, почему Антоний приказал чеканить ее портрет на римских монетах? Туманны были и дальнейшие планы египтянки и римлянина. Собирались ли они воплотить в жизнь мечту Александра Македонского, уничтожить границы и сделать мир единым, как гласило пророчество? Или Антоний хотел править всем Востоком, а Клеопатру сделать императрицей? (Тем самым он сыграл бы на руку Октавиану: римлянин терял гражданство, если получал официальный статус в другом государстве.) На деле их планы могли оказаться куда проще и определеннее — например, учредить две столицы, — но они все равно оставались за пределами понимания прямолинейного римского ума. Отношения Антония с колониальной царицей были совершенно противоестественными. Иностранец не мог сделаться равным римлянину. Тем легче было Октавиану создать образ жестокой, ненасытной правительницы, мечтающей завладеть всем миром. Этот образ оказался весьма живучим и убедительным. Классик двадцатого века рисует Клеопатру отвратительным существом, присосавшимся к Антонию, словно пиявка, чтобы с его помощью осуществить дерзкие захватнические устремления, которых у царицы просто не могло быть. Военные цели Антония тоже оставались не совсем ясными. За что он, собственно говоря, собирался сражаться? Возможно, бывший консул действительно хотел восстановить республику, но что делать с матерью его детей, наполовину египтян?
У Октавиана, напротив, все было просто и понятно, по крайней мере, когда речь заходила о войне или мести. Доводы новоявленного диктатора были проще и зримее. Он мастерски сыграл на свойственной соотечественникам ксенофобии: неужели мы, «римляне, властелины большей части света», сдадимся этим варварам? Мир не в последний раз в истории разделился на мужественный, рациональный Запад и загадочный женственный Восток, которому Октавиан объявил своего рода крестовый поход. Он призывал бороться не столько против, сколько за: за римскую стойкость, благонравие и простоту, за все, о чем его шурин позабыл в объятиях Клеопатры.






