ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

«Сделка», как и «Америка, Америка», относится к числу самых известных произведений американского писателя и кинорежиссера Элиа Казана. Сразу же после выхода в свет в 1967 г. роман стал бестселлером.«С... Сделка Элиа Казан «Америка, Америка, прекрасная страна…» Широким кругам этот человек известен как крупный американский режиссер, хотя он по праву может считаться и выдающимся прозаиком современности. За свою долгую жизнь — в сентябре этого года ему исполнится 90 лет — Элиа Казан был и актером, и режиссером театра и кино, и писателем. И во всех сферах искусства его вклад в культуру оказался значительным. Элиа Казан (Казанжоглу) родился в 1909 году в Стамбуле. В 1913-м его семья (анатолийские греки) эмигрировала в Америку и осела в пригороде Нью-Йорка, Нью-Рошелле. В 1930-м Казан закончил Уильямс-колледж и стал обучаться режиссуре в Йельском университете. Уже в 1932 году он влился в труппу «левого» Груп-театра, где работал актером и помощником постановщика. Спустя несколько лет он поставил свою первую пьесу, а позже стал совмещать режиссуру в театре с режиссурой в кино. «Группа», как называли ее тогда, возглавляемая Гарольдом Клэрманом, Шерил Кроуфорд и Ли Страсбергом, была «левым» фокусом элиты театрального Нью-Йорка во времена Великой депрессии. «Могучая кучка» второй столицы привлекала молодых и талантливых актеров, режиссеров, драматургов. Тогда же, летом 1934 года, Казан вступил в ряды коммунистической партии США, но уже спустя полтора года, весной 1936-го, со скандалом покинул ряды «борцов» за счастье человечества. Он громко озвучил для всех желающих свое негодующее неприятие методов партийного контроля и руководства со стороны коммунистических вожаков, которые не только влезали со своими рекомендациями в святая святых для каждого американца — частную жизнь человека, но и жестко вмешивались во все текущие процессы в труппе. В довоенные годы различия в идеологии не

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Затем мы, каждый в своем отделе, отпрашивались под благовидными предлогами на пару часов. В те дни, даже если встреча происходила в обеденный перерыв, она того стоила. Я, на колесах, имел фору по времени и приезжал на место первым. Навесив с внешней стороны номера табличку «Не беспокоить», прикрывал дверь, но не защелкивал ее, опускал портьеры, раздевался, выключал свет, ложился и ждал. Она заходила, запирала дверь на замок и, не говоря ни слова, тоже раздевалась. О том, что происходило дальше, каждому ясно и так. Скажу лишь, что мы почти не разговаривали. Ощущать знакомые тела друг друга в незнакомой темноте — о, это возбуждало нас обоих! И мы не давали угаснуть традиции!

Затем начался дурман, вероятно, знакомый многим мужчинам: я говорю о той отчаянной штуке, которая приключается с нами после сорока. Так или иначе, в меня словно вселился бес, и к тому времени, когда я осознал, что не могу контролировать свои поступки, было уже поздно. Видеться всего два-три раза в неделю стало невыносимо мало, я перестал осторожничать, позволял ей висеть у меня на шее в барах (куда могли заходить знакомые) и валялся с ней на пляже. Ясно, что рано или поздно новости должны были достигнуть ушей Флоренс… До сих пор не пойму: неужели подсознательно я хотел именно этого?

Частые встречи на стороне не представляли никакой опасности. Девочек у меня всегда хватало. До Гвен и даже в то самое время, когда мы только начали, у меня был скромный, но тщательно отобранный список адресов и телефонов. Опасность, как вы уже догадались, заключалась в ином. Я влюбился в Гвен! Влюбился, хотя ранее, после похожего случая, извлек для себя урок — или думал, что извлек, — как важно при расставании ни в коем случае не жалеть их, девочек. Тогда же я поклялся никогда более не подвергать себя подобным испытаниям. Но, несмотря на урок и клятву, все повторилось.

Сначала я стал беспокойным и не осмеливался покидать ее на более или менее долгое время. Раздумья о том, чем она занимается без меня, превратились в навязчивую идею. Природа не терпит вакуума — мысль о свободной и неудовлетворенной Гвендолен Хант, развлекающейся (с кем-нибудь) в злачных уголках лос-анджелесских джунглей, не давала мне покоя.

Следующим симптомом, очень скверным, стало отношение к работе. Я потерял к ней интерес. И до того, как осознал это, в опасности оказалось все: профессиональный уровень, счет в банке и вытекающее отсюда душевное спокойствие. В общем, все!

Затем другой тревожный сигнал. До Гвен я чурался излишних разговоров о себе, так было безопасней, а с ней начал откровенничать. И не потому, что она хорошо подкармливала меня в плане сексуальном, нет! Я уже понимал, что завяз глубоко… просто не хотел размениваться по мелочам.