Вот здесь истлел несчастный вампир. Действительно несчастный, виновный лишь в том, что позволил себе влюбиться. Не в вампиршу, не в человека - а в жертву... в пищу.
Вот здесь я плеснул из чекушки водкой... обжигая лицо женщины, которую мы же, Ночной Дозор, отдали на пропитание вампирам.
Как они, Темные, любят говорить: "Свобода"! Как часто мы объясняем себе самим, что у свободы есть границы.
И все это, наверное, абсолютно правильно. Для тех Темных и Светлых, что просто живут среди людей, превосходя их по возможностям, но ничем не отличаясь по стремлениям. Для тех, кто выбрал жизнь по правилам, а не противостояние.
Но стоит лишь выйти на рубеж, тот незримый рубеж, где стоим мы, дозорные, разделяя Тьму и Свет...
Это война. А война преступна всегда. Всегда, во все времена, в ней будет место не только героизму и самопожертвованию, но еще и предательству, подлости, ударам в спину. Иначе просто нельзя воевать. Иначе - ты заранее проиграл.
Да что же это такое, в конце концов! За что стоит драться, за что вправе я драться - когда стою на рубеже, посредине, между светом и тьмой? У меня соседи - вампиры! Они никогда, во всяком случае Костя - никогда, не убивали. Они приличные люди... с точки зрения людей. Если смотреть по их деяниям - они куда честнее шефа или Ольги.
Где же грань? Где оправдание? Где прощение?
Я не знаю ответа. Я ничего не в силах сказать, даже себе самому. Я уже плыву по инерции, на старых убеждениях и догмах. Как могут они сражаться постоянно, мои товарищи, оперативники Дозора? Какие объяснения дают своим поступкам? Тоже не знаю. Но их решения мне не помогут. Тут каждый сам за себя... как в громких лозунгах Темных.
И самое неприятное - я чувствовал, что если не пойму, не смогу нащупать этот рубеж - я обречен. И не только я один. Погибнет Светлана. Ввяжется в безнадежную попытку спасти ее шеф. Рухнет вся структура московского Дозора.
"Оттого, что в кузнице не было гвоздя..."
Я еще постоял, опираясь рукой о грязную кирпичную стену. Вспоминал, кусая губы, пытаясь найти ответ.
Не было его.
Значит - судьба.
Пройдя уютным, тихим двором, я вышел к "дому на ножках". Советский небоскреб вызывал какое-то подспудное уныние, совершенно неоправданное, но яркое. Похожее чувство я иногда испытывал, когда проезжал в поезде мимо заброшенных деревень или полуразрушенных элеваторов. Неуместность... слишком сильный замах, кончившийся ударом по воздуху.
- Завулон, - сказал я, - если ты слышишь...
Тишина, обычная тишина позднего московского вечера - рев машин, кое-где музыка из окон, и безлюдье.
- Ты все равно не мог рассчитать все, - произнес я в пустоту. - Никак не мог. Всегда есть развилки реальности. Будущее не определено. Ты это знаешь. И я... тоже знаю.
Я пошел через дорогу, не оглядываясь по сторонам, не обращая внимания на машины.






