ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Эта книга посвящена одному из самых блистательных персонажей французской истории — Пьеру Огюстену Карону де Бомарше. Хотя прославился он благодаря таланту драматурга, литературная деятельность была... Рене де Кастр Бомарше Моя жизнь — борьба. Девиз Бомарше, позаимствованный им у Вольтера — У тебя прескверная репутация! — А если я лучше своей репутации? «Безумный день, или Женитьба Фигаро», III, 5 [1] Как все это произошло? Почему случилось именно это, а не что-нибудь другое? Кто обрушил все эти события на мою голову? Я вынужден был идти дорогой, на которую я вступил, сам того не зная, и с которой сойду, сам того не желая. «Безумный день, или Женитьба Фигаро», V, 3 Кто на своем жизненном пути более моего познал добра и зла? Если бы продолжительность жизни измерялась количеством пережитого, про меня можно было бы сказать, что я прожил двести лет. Бомарше «Мемуары против Гёзмана» Хороший отец, хороший муж, хороший хозяин, задушевный друг, Простой в повседневной жизни, гордый в несчастье, Самобытный писатель, выдающаяся личность, Он никогда не поступался своей свободой. Гюден де ла Бренельри, эпитафия на могиле Бомарше ПРЕДИСЛОВИЕ Так случилось, что в истории французского театра между комедиями Мариво и пьесами писателей-романтиков оказалась почти полная пустота. Были забыты имена Детуша, Седена и Нивеля де Лашоссе. Имя Вольтера осталось в веках по причинам далеким от театра, а проницательность Дидро не помогла ему избежать участи посредственного писателя. Но никто даже не вспоминает об этой пустоте протяженностью почти в целый век, поскольку достаточно всего одного имени, чтобы заполнить ее. Имя это — Бомарше, чьи пьесы «Севильский цирюльник» и «Безумный день, или Женитьба Фигаро» и ныне не сходят со сцены благодаря не только таланту их автора, но и музыке Россини и Моцарта. Эти две пьесы, изобилующие меткими выражениями, сделали бессмертным наиболее известного из комеди

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Дело в том, что Бомарше скорее всего оставил свои финансовые дела в крайне расстроенном состоянии, ведь материальные проблемы преследовали его до самого последнего дня жизни. Пока его имущество находилось под арестом, многие его долговые расписки пропали, другие были погашены по номиналу обесцененными ассигнациями. Кроме того, государство по-прежнему удерживало внесенный им залог в государственных облигациях на сумму 745 тысяч франков, все эти годы он не получал по ним дохода, и его потери превысили 300 тысяч франков. Выданные же ему в качестве авансов ассигнации из-за постоянной девальвации не имели стабильной цены, и расчеты полагавшейся ему компенсации грозили вылиться в сумму, которая никак не могла его устроить.

Комиссия, назначенная Директорией, почти два года изучала это дело и вынесла решение, согласно которому Бомарше причиталось 997 875 франков, включая возврат залога. Это можно было рассматривать как победу Бомарше, ведь он получал от государства почти миллион, но он состроил недовольную мину и потребовал больше, хотя и этих денег вполне хватило бы на то, чтобы раздать долги и мирно закончить свои дни.

В ответ на требования Бомарше была назначена новая комиссия, которой поручили проверить расчеты первой. Этот новый орган отказался принять во внимание незаконную конфискацию имущества Бомарше в период, когда он ошибочно был объявлен эмигрантом. Это привело к тому, что теперь баланс оказался не в его пользу; по новым расчетам ему не только ничего не причиталось, но и сам он оказывался должным Казначейству около 500 тысяч франков.

Итак, Бомарше приходилось жить в роскошном дворце, который невозможно было продать, поскольку отныне он находился в залоге у Казначейства в качестве материального обеспечения долга, и принимать в нем лишь судебных исполнителей, понятых и прокуроров, а не сливки общества. Замученный бесконечными вызовами в суд и угрозами ареста, несчастный Бомарше оказался даже не в состоянии уплатить новый налог, которым облагались двести окон его дворца и четыре входа.

В его бумагах был обнаружен черновик послания министру финансов Рамелю, написанный им еще до того, как была создана счетная комиссия:

«Гражданин министр, клянусь вам, что мое положение становится нестерпимым. Я мог бы навести порядок во всем мире, отдай я этому столько энергии, сколько потрачено мною на письма по поводу ненавистного дела, которое иссушает мой мозг и омрачает мою старость.