ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Опубликовано в журнале: «Крещатик» 2007, № 4... О романе «Юность» Этот роман был написан 95 лет назад 21-летним студентом и до сих пор не был издан. Рукопись хранилась в архиве писателя никому не ведомая, и только теперь, случайно обнаружив её, я, его наследник и душеприказчик, решил представить ее на суд читателей. Её автор — Михаил Александрович Ковалев (это подлинное имя Рюрика Ивнева) о «Юности» никогда не рассказывал. Это и неудивительно, о «странностях любви» в Советском Союзе говорить было не принято, и о публикации подобных произведений нельзя было и мечтать. Теперь времена изменились. И то, что раньше было запрещено, — ныне властями культивируется и распространяется (не случайно «голубизна» мощным потоком льется с экранов «независимых» телеканалов). Проводятся телевизионные конкурсы на лучший гейский поцелуй, передачи типа «Если муж ушел к другому…», рекламирующие однополые браки. Этим сейчас никого не удивишь. А при царе… «голубым» сластолюбцам грозила каторга. Но и тогда в России были такие люди. И Рюрик Ивнев описывает их в своем романе. Такие люди были всегда. Вот только писать о них, было не принято. Я, наверное, не ошибусь, если скажу, что «Юность» — первый, пожалуй, в русской литературе роман о геях. И написан он, по-моему, превосходно. Отличный язык, изысканная образность, раскрытие внутреннего мира героев. Писатель сумел показать как бы изнутри психологию молодых людей страдающих от своей «нетрадиционной» ориентации, несчастных, чувствующих себя изгоями общества. Наверное, кто-то из читателей может спросить: а нужна ли такая литература, и если нужна то для чего? Пусть «голубые» живут своей жизнью, и не навязывают её остальным. Может, о любви лучше читать у И. Тургенева и Л. Толстого, а не в «гейских» романах? На это отвечу так: если какое-то явление присутствует в жизни, значит, оно заслуживает изуч

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но Вера Арнольдовна отказала потом, я думал она согласиться, строил планы, теперь все разбито.

Боря слушал, и на душе было как-то холодно, пусто, точно все, что рассказывал Эдуард Францевич, было давно, и точно все это касалось не его, не Верочки, а каких-то далеких, малоинтересных людей.

— Я бы вероятно вам все простил и был бы привязан к вам еще больше, чем прежде, но я теперь люблю и почти счастлив.

Эдуард Францевич пожал Борину руку.

— Может быть, она еще согласиться?

— Нет. Нет. Сестра? Я знаю, что нет…

— Кирюша, вот эту записку передайте Пурадзеву и потом приходите сюда. — Боря немного бледный, взволнованный. Серое штатское пальто. Синяя студенческая фуражка.

— Борис Арнольдович, а вам не холодно так?

— Нет, нет, скорее.

В саду уже пахнет весенним солнцем. В лужицах играют лучи — тоненькие, блестящие, как золотые иглы. И голубые пуговки, блестки, песок мокрый, точно у берега и хрустит. Издали доносится крик детей, смех и говор бонн — больше французских и немецких. Кирюша ушел через калитку и, не прощаясь, улыбнулся, как всегда, нежно. Большой полосатый мяч, синий и красный, упал почти у Бориных ног. Закутанные пухлые существа через минуту возились около.

— Ах, ты пузатик.

— Ты сам пузатик. Я — городовой, а мяч — разбойник, он убегал. А ты папиросы куришь?

— Папиросы? Нет?

— Все большие курят. Значит ты — девчонка. Я буду курить.

— Борис Арнольдович! Он сказал, что уже все сделано вчера. Там было просто страшно. Дом огромный желтый и окна точно щелочки. Пурадзев грязный, тоже желтый, там, я думаю, все желтые. И он еще сказал, что Берг изменил, главное сделано, но не так, как хотели бы, теперь надо дня два пробыть… у… Понимаете?

— Разве это необходимо?

— Да. Этот Берг все испортил. Он струсил. Он бывал прежде, а теперь… — Кирюша останавливается, делает большие глаза. Он будто во сне, лицо — совсем белое.

— Успокойтесь, я думаю, все обойдется…

— Сад кажется Боре муравейником. Бегают, что-то делают, кричат, будто все это страшно важно.

— Кирюша, посмотрите на детей в саду. Они не напоминают вам кого?

— Где?

— Вот эти дети, сад…

— Как пахнет весной.

— Вот он, вот он, он мячик мой хотел утащить. Ты не куришь, ты не куришь, а он, а он, курит? Он курит?

— Нет, я не согласен. Помочь, написать, но два дня у себя… Нет. Нет. Это невозможно.

— Но, Павел Иринархович, из-за Берга все известно. Будут искать. Два дня необходимо остаться в Петербурге.

— В моем доме нет.

— Боря возвращается в свою комнату, немного сконфуженный.

— Кирюша, я говорил — нет.

— Не позволил?

— Конечно, нет.

Кирюша ничего не сказал. Он заплакал. Как-то беспомощно, жалко. Кирюша плакал долго. Потом начал просить.

— Но ведь он отказал. Он не перерешит.

— Нет, не у него, но вы могли бы, у вас? Он же никогда здесь не бывает.

Пауза.

— Решено?

— Решено.