А если я его не найду, мне крышка.
Я тебя очень прошу, никому про это не говори, ведь это очень страшно — писать так про своего отца. И сожги это письмо. Теперь, когда я познакомился с твоим отцом и еду к дяде, для меня начинается новая жизнь, и я хочу, чтоб от старого не осталось никаких следов.
И ты тоже об этом не думай.
Не знаю, когда мы увидимся, может, не скоро. Но я тебя никогда-никогда не забуду. И кто знает, может, когда-нибудь я приеду и спрошу, помнишь ли ты меня. Зенек».
Уля долго сидела на меже среди сжатого поля с письмом на коленях. Подул легкий ветерок, подхватил записку и отнес ее на жнивье. Девочка подняла ее и снова увидела слова: «…начинается новая жизнь, и пусть от старого не останется никаких следов. И ты об этом не думай».
Она вернулась домой и бросила письмо в огонь.
* * *
В маленькой кухоньке докторского дома было шумно. Пани Убыш пыталась утихомирить ребят, напоминала им, что доктор принимает пациентов, что рядом, за стеной, сидят больные, но это плохо помогало. Все были слишком возбуждены. Через три часа отходил поезд Зенека, и теперь шли последние приготовления. Вишенка резала хлеб для бутербродов и без конца приставала то к пани Цыдзик, то к Уле — где масло, где колбаса, где оберточная бумага. Юлек кричал на Улю, что она не так все укладывает и некуда будет поместить груши. Груши Юлек выпросил для Зенека у бабушки (кстати, бабушка очень удивилась, узнав о новом приятеле своих внуков, который вдруг появился в доме доктора и теперь уезжал и для которого потребовалось такое количество фруктов, как будто ему предстояла дальняя дорога), а Зенек не хотел их брать, но, услышав знакомый возглас: «С ума сошел?» — рассмеялся и сказал, что возьмет несколько штук. Теперь эти груши занимали половину стола и то и дело скатывались на пол. Другую половину стола занял Мариан. Он подарил Зенеку блокнот (почти совсем не использованный, достаточно было вырвать три исписанных листка, и он стал как новенький) и теперь, записывая в него адреса членов компании, перекрикивал общий гам, чтобы выяснить варшавские адреса Ули и Вишенки. Пани Убыш чинила воротник Зенековой куртки, пришивала покрепче пуговицы на купленной ею Зенеку рубашке, которую он должен был надеть в дорогу, советовала, как лучше уложить еду в сумке, что куда поставить, что убрать…
Тише всех держалась, разумеется, Уля. Она кружила по кухне, подавала что кому нужно и ничего не говорила. Зенек, как всегда, почти к ней не обращался. Но теперь это ее не смущало, она знала, что скрывается за этим молчанием.
На станцию поехали на докторской машине. Старой развалине за всю свою долгую жизнь никогда не приходилось возить столько народу сразу, но было совершенно очевидно, что поехать должны все.






