В домах горел приглушенный свет, рождественские ели мерцали в венецианских окнах, и Тим представлял себе, как другие рыбаки возвращались к своим семьям.
Затрещало радио. У Тима звенело в ушах от постоянного рева ветра и гула дизельного двигателя, но тем не менее он расслышал голос морского диспетчера.
— «Афродита», — услышал Тим. — Вызываю судно «Афродита»…
Тим уставился на приемник. Его первой мыслью было то, что Малаки все-таки сдался. Тим испытал облегчение; он знал, что Малаки не сможет сердиться вечно, он не был настолько жесток, чтобы вычеркнуть Тима из своей жизни. Малаки Кондон — пожилой океанограф, ученый по природе, но с присущим семейному человеку романтическим представлением о праздниках. Малаки считал, что былые ошибки следует исправлять. Значит, он хочет помириться с ним и заставить Тима изменить отношение к своей дочери, ее матери и своему брату.
— Макинтош, с борта «Афродиты», — ответил Тим, взяв микрофон и приготовившись встретить старого ворчуна фразой «С Днем благодарения, что же ты так долго?» Раздался щелчок, оператор соединял его с абонентом.
— Это Дженифер Хэнсон из реанимационного отделения больницы Святой Бернадетт города Нью-Йорка. Боюсь, что у меня для вас плохие новости…
Тим выпрямился — обычная человеческая реакция на слова «плохие новости» и «реанимационное отделение», услышанные в одном предложении. Он ненавидел Нью-Йорк, как, впрочем, и все остальные рыбаки, которых он знал. Хуже того, каждая клетка его тела питала отвращение к больницам и болезням.
— Несколько часов назад к нам доставили женщину и ребенка. При них не было никаких удостоверений личности, кроме карточки с названием вашей лодки.
— «Афродиты»? — недоумевая, спросил он.
— Женщина белая, худенькая, светловолосая.
Он ничего не сказал в ответ.
— Голубые глаза… — продолжила медсестра.
Тим опустил голову, кровь пульсировала у него в висках. Его разум вызвал образ пары знакомых глаз цвета лепестков барвинка, внимательных и веселых. Золотистые волосы, ниспадавшие ей на плечи, светлые веснушки на бледной коже. Но чтобы с ребенком в Нью-Йорке? Этого просто не могло быть.
— Тридцать четыре или тридцать пять лет, — продолжала медсестра. — Первая группа крови. Ребенку около двенадцати, четвертая группа крови.
— Я их не знаю, — ответил Тим, с трудом ворочая языком в пересохшем рту. Разве у его дочери не вторая группа крови? Его голова закружилась, словно в момент приступа гриппа. Это жестокое море мстило ему. Час расплаты за то, что он бросил дочку. Он и так чувствовал за собой вину, почти помешавшись на своем образе жизни. Малаки никогда раньше не отворачивался от него, и последняя вспышка ярости старика потрясла Тима до глубины души.
Сбросив скорость, Тим свернул к «Ред Лобстер».






