ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказы американского писателя Реймонда Карвера с первого взгляда кажутся посвященными сугубо бытовой тематике, но на самом деле вскрывают серьезные социальные проблемы, отмечены глубоким психологизм... Собор Раймонд Карвер «Одноэтажная Америка» — сегодня Карвер рассказывает, что с юности завел привычку выписывать на карточки фразы, которые его поразили в книгах классиков, или суждения мастеров о том, что такое литература. Карточки он прикреплял кнопками над рабочим столом; слова были все время перед глазами и быстро запоминались, но своей экспозиции он не менял, просто добавлял новые ряды. Ему хотелось, чтобы учителя всегда находились рядом. Кроме того, было интересно проверить по этому своеобразному камертону: что с годами перестало выглядеть непререкаемой истиной и безупречным образцом, а что сохранило значение непреходяще важного художественного принципа. Карточка не убиралась, пока Карвер продолжал принимать записанное на ней высказывание безоговорочно. Некоторые из них провисели у него по многу лет. Больше всего таких выписок было из Чехова, из его рассказов и писем. Когда Карвера спрашивают об испытанных им творческих влияниях, он называет немало имен; все они либо американские, либо русские. Молодой Хемингуэй, создатель Ника Адамса и книги «В наше время», Фланнери О’Коннор, Апдайк как новеллист, Чивер, Джон Гарднер — у него Карвер когда-то занимался в студии начинающих прозаиков при колледже в Калифорнии. И тут же Толстой: «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник». И перечитанный множество раз Бабель, особенно его рассказ «Гюи де Мопассан» с этим удивительным афоризмом: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». А в последние годы еще и Достоевский. Работая над сценарием биографического фильма о русском писателе, Карвер надолго погрузился в его мир, и впечатление оказалось настолько сильным, что сдела

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Тут до меня доходит, что они готовятся к отъезду. Но с Харли я своим открытием не делюсь. Скоро сам все узнает.

На следующее утро Бетти присылает к нам одного из мальчиков. Он передает записку, в которой Бетти сообщает, что очень жаль, но им надо уезжать. Там же адрес ее сестры в Индайо, по которому мы можем переслать остаток денег. Ведь они уезжают на восемь дней раньше оплаченного срока. Она надеется, что, хотя они и не предупредили о своем отъезде за месяц, как полагается, остаток им все же вернут. И в конце: «Спасибо за все. Спасибо за то, что вы мне тогда сделали прическу. Искренне ваша, Бетти Холитц».

— Как тебя зовут? — спрашиваю я мальчика.

— Билли.

— Передай ей, Билли, что мне очень, очень жаль.

Харли читает записку и говорит, что они дождутся денег из «Фултон-террас», когда рак на горе свистнет. Он говорит, что не понимает таких людей: «Живут, будто все им обязаны». Потом спрашивает у меня, куда они уезжают. Понятия не имею, куда они уезжают. Может быть, возвращаются в Миннесоту. Откуда мне знать? Но все же не думаю, чтобы в Миннесоту. Наверно, попытают счастья где-нибудь еще.

Конни Нова и Коротышка сидят в шезлонгах на своих обычных местах, по разные стороны бассейна. Время от времени поглядывают на мальчиков Холитца, которые носят вещи в машину. Потом появляется и сам Холитц, через руку у него перекинута какая-то одежда. Конни Нова и Коротышка приветственно кричат и машут руками. Холитц смотрит на них так, будто видит впервые. Но потом поднимает свободную руку. Просто поднимает. Они машут ему. И Холитц начинает махать рукой. Они уже перестали давно, а он все машет и машет. Бетти спускается вниз и берет его за руку. Она не машет. Она даже не глядит на этих людей. Она что-то говорит Холитцу, и тот идет к машине. Конни Нова откидывается в шезлонге и тянется к своему приемничку. Коротышка еще какое-то время держит в руках темные очки и смотрит на Холитца и Бетти. Затем надевает очки и, устроившись поудобнее, возвращается к прерванному занятию — копчению своего немолодого дряблого тела.

Наконец они погрузились и готовы к отъезду. Мальчики сидят на заднем сиденье. Холитц — за рулем, Бетти — справа от него. Точно так же, как они сидели, когда приехали.

— Что ты там разглядываешь? — спрашивает Харли.

Он отдыхает. Сидит в кресле и смотрит телевизор. И все же встает и подходит к окну.

— A-а, уезжают. Ни куда, ни зачем, конечно, не знают. Чокнутый он все-таки, этот швед.

Я наблюдаю, как они выезжают со стоянки и сворачивают на улочку, которая выведет их к шоссе. Затем снова смотрю на Харли. Он устраивается в своем кресле. В руках у него стаканчик мороженого, на голове — соломенная шляпа. Словно ничего не произошло и произойти не может.

— Харли!

Но он, конечно, не слышит меня. Я подхожу и становлюсь прямо перед его креслом.