ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказы американского писателя Реймонда Карвера с первого взгляда кажутся посвященными сугубо бытовой тематике, но на самом деле вскрывают серьезные социальные проблемы, отмечены глубоким психологизм... Собор Раймонд Карвер «Одноэтажная Америка» — сегодня Карвер рассказывает, что с юности завел привычку выписывать на карточки фразы, которые его поразили в книгах классиков, или суждения мастеров о том, что такое литература. Карточки он прикреплял кнопками над рабочим столом; слова были все время перед глазами и быстро запоминались, но своей экспозиции он не менял, просто добавлял новые ряды. Ему хотелось, чтобы учителя всегда находились рядом. Кроме того, было интересно проверить по этому своеобразному камертону: что с годами перестало выглядеть непререкаемой истиной и безупречным образцом, а что сохранило значение непреходяще важного художественного принципа. Карточка не убиралась, пока Карвер продолжал принимать записанное на ней высказывание безоговорочно. Некоторые из них провисели у него по многу лет. Больше всего таких выписок было из Чехова, из его рассказов и писем. Когда Карвера спрашивают об испытанных им творческих влияниях, он называет немало имен; все они либо американские, либо русские. Молодой Хемингуэй, создатель Ника Адамса и книги «В наше время», Фланнери О’Коннор, Апдайк как новеллист, Чивер, Джон Гарднер — у него Карвер когда-то занимался в студии начинающих прозаиков при колледже в Калифорнии. И тут же Толстой: «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник». И перечитанный множество раз Бабель, особенно его рассказ «Гюи де Мопассан» с этим удивительным афоризмом: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». А в последние годы еще и Достоевский. Работая над сценарием биографического фильма о русском писателе, Карвер надолго погрузился в его мир, и впечатление оказалось настолько сильным, что сдела

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Она так и не сняла свою форму, но уже скинула туфли и пила наравне со всеми. Я все медлила и не выключала телевизор. Вдруг один из них что-то выкрикнул, другой подхватил и засмеялся. Я посмотрела в окно и увидела, как Холитц выпил залпом свой стакан. И поставил его на землю. Потом пошел к раздевалке. Подтащил стол, влез на него. Потом — без малейших усилий — перебрался на крышу раздевалки. А он и вправду силен, подумала я. Длинноволосый захлопал в ладоши, будто все это ему очень нравилось. Остальные тоже подбадривали Холитца. Я поняла, что мне пора выйти и прекратить это безобразие. И пошла к двери.

Харли по-прежнему спал в кресле. Телевизор работал.

Я открываю дверь, выхожу наружу, дверь за мной захлопывается. Холитц стоит на крыше раздевалки. Они подзадоривают его. Говорят: «Смелее, ты сможешь». — «Только пузом не шмякнись». — «Не трусь». И тому подобное.

Затем я слышу Бетти:

— Холитц, думай что делаешь.

Но Холитц просто стоит на краю крыши. Смотрит вниз, на воду. Вроде бы прикидывает, как ему надо разбежаться, чтобы допрыгнуть до воды. Потом отступает к дальнему краю. Плюет на ладони и потирает руки. Коротышка кричит:

— Молодчина! Вот увидите, он обязательно допрыгнет.

Я вижу: Холитц грохнулся прямо о деревянный настил на краю бассейна.

— Холитц! — кричит Бетти.

Все бросаются к нему. Пока я подбегаю, его успевают усадить, поддерживая за плечи. Рик орет ему в лицо:

— Холитц! Эй, дружище!

На лбу у Холитца глубокая рана, глаза остекленели. Коротышка и Рик перетаскивают его в шезлонг. Кто-то дает ему полотенце. Холитц держит его так, словно не знает, зачем вообще нужны полотенца. Кто-то другой протягивает ему стакан с виски. Но Холитц не знает, что делать и с виски. Люди наперебой говорят ему что-то. Холитц прижимает полотенце к лицу. Потом отнимает его и смотрит на кровь. Смотрит и смотрит. Но кажется, ничего не понимает.

— Дайте-ка взглянуть на него. — Я подхожу поближе. Дело дрянь. — Как вы себя чувствуете, Холитц?

Холитц бессмысленно смотрит на меня и вдруг закатывает глаза.

— Его надо отвезти в больницу, — говорю я.

Бетти смотрит на меня и качает головой. Потом снова смотрит на Холитца. Дает ему другое полотенце. По-моему, она трезвая. Зато остальные пьяны вдрызг. И это еще слабо сказано.

До Коротышки наконец доходит, что произошло, и он повторяет мои слова:

— Давайте отвезем его в больницу.

Рик говорит:

— Я тоже поеду.

— Мы все поедем, — говорит Конни Нова.

— Лучше держаться вместе, — говорит Линда Кобб.

— Холитц, — снова обращаюсь я к нему.

— Мне не осилить, — говорит Холитц.

— Что он сказал? — спрашивает меня Конни Нова.

— Он сказал, что ему

не осилить

, — отвечаю я ей.

— Чего не осилить? О чем он говорит? — допытывается Рик.

— Чего-чего! — говорит Коротышка. — Я не расслышал.

— Он говорит, что ему

не осилить.