ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказы американского писателя Реймонда Карвера с первого взгляда кажутся посвященными сугубо бытовой тематике, но на самом деле вскрывают серьезные социальные проблемы, отмечены глубоким психологизм... Собор Раймонд Карвер «Одноэтажная Америка» — сегодня Карвер рассказывает, что с юности завел привычку выписывать на карточки фразы, которые его поразили в книгах классиков, или суждения мастеров о том, что такое литература. Карточки он прикреплял кнопками над рабочим столом; слова были все время перед глазами и быстро запоминались, но своей экспозиции он не менял, просто добавлял новые ряды. Ему хотелось, чтобы учителя всегда находились рядом. Кроме того, было интересно проверить по этому своеобразному камертону: что с годами перестало выглядеть непререкаемой истиной и безупречным образцом, а что сохранило значение непреходяще важного художественного принципа. Карточка не убиралась, пока Карвер продолжал принимать записанное на ней высказывание безоговорочно. Некоторые из них провисели у него по многу лет. Больше всего таких выписок было из Чехова, из его рассказов и писем. Когда Карвера спрашивают об испытанных им творческих влияниях, он называет немало имен; все они либо американские, либо русские. Молодой Хемингуэй, создатель Ника Адамса и книги «В наше время», Фланнери О’Коннор, Апдайк как новеллист, Чивер, Джон Гарднер — у него Карвер когда-то занимался в студии начинающих прозаиков при колледже в Калифорнии. И тут же Толстой: «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник». И перечитанный множество раз Бабель, особенно его рассказ «Гюи де Мопассан» с этим удивительным афоризмом: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». А в последние годы еще и Достоевский. Работая над сценарием биографического фильма о русском писателе, Карвер надолго погрузился в его мир, и впечатление оказалось настолько сильным, что сдела

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Он удивлен. Он не понимает, что все это значит. Он откидывается на спинку кресла и молча смотрит на меня.

Звонит телефон.

— Ты что, не слышишь? — говорит он.

Я не отвечаю. Не обязана.

— Ну и пусть звонит, — говорит он.

Я иду за шваброй, тряпками, мочалками и ведром. Телефон замолкает. Харли все так же сидит в кресле. Но телевизор он выключил. Я беру ключи, выхожу и поднимаюсь к квартире 17. Открываю дверь и через гостиную иду на кухню Холитцев — на их бывшую кухню.

Полки вытерты, раковина и шкафчики чистые. Неплохо. Кладу свои тряпки и мочалки на плиту и отправляюсь проверить ванную. Все в порядке, надо только помыть хорошенько. Затем открываю дверь в спальню, окна которой выходят на бассейн. Жалюзи подняты, белье с кроватей убрано. Полы сияют. «Спасибо», — говорю я вслух. Куда бы она ни уехала, я желаю ей счастья. «Счастливого пути, Бетти». Один из ящиков комода выдвинут, и я подхожу закрыть его. В дальнем углу ящика замечаю уздечку, которую он нес, когда приехал сюда. Должно быть, забыли в спешке. А может, и нет. Может, он специально ее оставил.

«Уздечка», — говорю я. Подношу ее к окну и рассматриваю на свету. Это не игрушка, а настоящая старая уздечка из потемневшей кожи. Я в таких вещах не особенно разбираюсь. Но знаю, что вот это — мундштук — вставляют лошади в рот. Его делают из железа. Поводья идут вверх, за голову, всадник держит их в руке и тянет то за один, то за другой: лошадь поворачивает. Очень просто. Мундштук тяжелый и холодный. Когда у тебя во рту такая штуковина, начинаешь быстро соображать. Как почувствуешь, что тянут, значит, пора. Значит, куда-то едешь.

Битники. Я думаю, если б вы их увидали, так бы и определили. Битники. У парня была такая бородка, остренькая, только подбородок закрыт, волосы шатенистые. Посмотришь на него и думаешь: неплохо бы ему сесть да как следует пообедать, а после — сигару хорошую. А жена его — а может, и не жена… Словом, женщина эта очень даже была привлекательная, ничего не скажешь. Волосы темные, длинные, матовая кожа. Но точно могу сказать, голову дам на отсечение, хорошей женой она не была. А уж матерью и подавно. Художница. Парень-то не знаю, чем занимался, может, по той же части. Ни тот, ни другая нигде не работали. Но за квартиру платили, это точно. И как-то перебивались, во всяком случае, в то лето.

Первый раз я их увидел утром в субботу, так примерно в одиннадцать или в четверть двенадцатого. Разносил почту. Почти две трети своих домов обошел. Завернул в их квартал, Пайн называется. Смотрю — во дворе у Коулов машина, «форд» старый, пятьдесят шестого года, с большим открытым прицепом. В квартале всего три дома, этот последний, а рядом — Мерчисоны, они в Аркате меньше года, и Гранты, эти уже два года у нас живут.