Она сидела на высоком табурете, а утюг поставила на попа, как будто заранее знала, что муж сейчас войдет.
— Какое там! — ответил он и, скорчив страшную рожу, швырнул тетрадки на кухонный стол. — Ни черта подобного!
Мариан рассмеялась. Смех у нее был удивительно приятный — веселый и какой-то светлый. Она подставила ему щеку для поцелуя, он легко коснулся губами теплой кожи. Вытащил из-под стола стул, сел и откинулся на спинку; стул закачался на задних ножках. Ральф смотрел на жену. Она улыбнулась ему и опустила глаза.
— Совсем засыпаю, — сказал он.
— Кофе хочешь? — спросила она, потянулась к кофеварке, пощупала блестящий бок тыльной стороной ладони. Он помотал головой.
В пепельнице дымилась сигарета. Мариан поднесла ее к губам, затянулась, по-прежнему глядя в пол, и положила сигарету обратно в пепельницу. Взглянула на мужа, и глаза ее потеплели. Высокого роста, с гибким, податливым телом и упругой грудью, она была очень хороша. Узкие бедра, нежный цвет лица, чудесные, широко раскрытые глаза…
— Ты когда-нибудь вспоминаешь о той вечеринке? — спросила она вдруг, подняв на него глаза.
Он был ошеломлен. Стул опустился на все четыре ножки.
— О какой вечеринке? О той, два или три года назад?
Она кивнула.
Он подождал немного, и когда дальнейших комментариев не последовало, спросил:
— Ну и что там было? Раз уж ты сама заговорила об этом, что там было? — Помолчали. Ральф снова начал: — В общем, он тебя все-таки поцеловал тогда, верно? Я хочу сказать, я все равно ведь знаю. Попытался он тебя поцеловать или нет?
Мариан сказала:
— Просто я думала об этом, вот и спросила. Больше ничего. Просто я иногда вспоминаю этот вечер.
— Ну, он тебя все-таки поцеловал, да? Ответь же мне, Мариан.
— А ты часто вспоминаешь этот вечер?
— Да нет, не очень, — ответил он. — Это ведь давно было. Три или четыре года назад. Можно уже рассказать. Давай рассказывай. Я ведь по-прежнему добрый старина Джексон — забыла?
Они оба засмеялись. Потом она сказала:
А теперь было воскресенье, ноябрьский вечер, и дети уже спали. Ральф клевал носом над ученическими тетрадками под тихие звуки музыки, доносившейся из кухни. Там было включено радио и Мариан гладила белье. Ральф чувствовал, что беспредельно счастлив. Какое-то время он еще сидел, невидящим взором уставившись на расплывающиеся строчки, потом сложил тетрадки стопкой и выключил настольную лампу.
— Все, дорогой? — с улыбкой спросила Мариан, когда он появился в дверях кухни. Она сидела на высоком табурете, а утюг поставила на попа, как будто заранее знала, что муж сейчас войдет.
— Какое там! — ответил он и, скорчив страшную рожу, швырнул тетрадки на кухонный стол. — Ни черта подобного!
Мариан рассмеялась. Смех у нее был удивительно приятный — веселый и какой-то светлый.






