ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказы американского писателя Реймонда Карвера с первого взгляда кажутся посвященными сугубо бытовой тематике, но на самом деле вскрывают серьезные социальные проблемы, отмечены глубоким психологизм... Собор Раймонд Карвер «Одноэтажная Америка» — сегодня Карвер рассказывает, что с юности завел привычку выписывать на карточки фразы, которые его поразили в книгах классиков, или суждения мастеров о том, что такое литература. Карточки он прикреплял кнопками над рабочим столом; слова были все время перед глазами и быстро запоминались, но своей экспозиции он не менял, просто добавлял новые ряды. Ему хотелось, чтобы учителя всегда находились рядом. Кроме того, было интересно проверить по этому своеобразному камертону: что с годами перестало выглядеть непререкаемой истиной и безупречным образцом, а что сохранило значение непреходяще важного художественного принципа. Карточка не убиралась, пока Карвер продолжал принимать записанное на ней высказывание безоговорочно. Некоторые из них провисели у него по многу лет. Больше всего таких выписок было из Чехова, из его рассказов и писем. Когда Карвера спрашивают об испытанных им творческих влияниях, он называет немало имен; все они либо американские, либо русские. Молодой Хемингуэй, создатель Ника Адамса и книги «В наше время», Фланнери О’Коннор, Апдайк как новеллист, Чивер, Джон Гарднер — у него Карвер когда-то занимался в студии начинающих прозаиков при колледже в Калифорнии. И тут же Толстой: «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник». И перечитанный множество раз Бабель, особенно его рассказ «Гюи де Мопассан» с этим удивительным афоризмом: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». А в последние годы еще и Достоевский. Работая над сценарием биографического фильма о русском писателе, Карвер надолго погрузился в его мир, и впечатление оказалось настолько сильным, что сдела

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Она сидела на высоком табурете, а утюг поставила на попа, как будто заранее знала, что муж сейчас войдет.

— Какое там! — ответил он и, скорчив страшную рожу, швырнул тетрадки на кухонный стол. — Ни черта подобного!

Мариан рассмеялась. Смех у нее был удивительно приятный — веселый и какой-то светлый. Она подставила ему щеку для поцелуя, он легко коснулся губами теплой кожи. Вытащил из-под стола стул, сел и откинулся на спинку; стул закачался на задних ножках. Ральф смотрел на жену. Она улыбнулась ему и опустила глаза.

— Совсем засыпаю, — сказал он.

— Кофе хочешь? — спросила она, потянулась к кофеварке, пощупала блестящий бок тыльной стороной ладони. Он помотал головой.

В пепельнице дымилась сигарета. Мариан поднесла ее к губам, затянулась, по-прежнему глядя в пол, и положила сигарету обратно в пепельницу. Взглянула на мужа, и глаза ее потеплели. Высокого роста, с гибким, податливым телом и упругой грудью, она была очень хороша. Узкие бедра, нежный цвет лица, чудесные, широко раскрытые глаза…

— Ты когда-нибудь вспоминаешь о той вечеринке? — спросила она вдруг, подняв на него глаза.

Он был ошеломлен. Стул опустился на все четыре ножки.

— О какой вечеринке? О той, два или три года назад?

Она кивнула.

Он подождал немного, и когда дальнейших комментариев не последовало, спросил:

— Ну и что там было? Раз уж ты сама заговорила об этом, что там было? — Помолчали. Ральф снова начал: — В общем, он тебя все-таки поцеловал тогда, верно? Я хочу сказать, я все равно ведь знаю. Попытался он тебя поцеловать или нет?

Мариан сказала:

— Просто я думала об этом, вот и спросила. Больше ничего. Просто я иногда вспоминаю этот вечер.

— Ну, он тебя все-таки поцеловал, да? Ответь же мне, Мариан.

— А ты часто вспоминаешь этот вечер?

— Да нет, не очень, — ответил он. — Это ведь давно было. Три или четыре года назад. Можно уже рассказать. Давай рассказывай. Я ведь по-прежнему добрый старина Джексон — забыла?

Они оба засмеялись. Потом она сказала:

А теперь было воскресенье, ноябрьский вечер, и дети уже спали. Ральф клевал носом над ученическими тетрадками под тихие звуки музыки, доносившейся из кухни. Там было включено радио и Мариан гладила белье. Ральф чувствовал, что беспредельно счастлив. Какое-то время он еще сидел, невидящим взором уставившись на расплывающиеся строчки, потом сложил тетрадки стопкой и выключил настольную лампу.

— Все, дорогой? — с улыбкой спросила Мариан, когда он появился в дверях кухни. Она сидела на высоком табурете, а утюг поставила на попа, как будто заранее знала, что муж сейчас войдет.

— Какое там! — ответил он и, скорчив страшную рожу, швырнул тетрадки на кухонный стол. — Ни черта подобного!

Мариан рассмеялась. Смех у нее был удивительно приятный — веселый и какой-то светлый.