ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказы американского писателя Реймонда Карвера с первого взгляда кажутся посвященными сугубо бытовой тематике, но на самом деле вскрывают серьезные социальные проблемы, отмечены глубоким психологизм... Собор Раймонд Карвер «Одноэтажная Америка» — сегодня Карвер рассказывает, что с юности завел привычку выписывать на карточки фразы, которые его поразили в книгах классиков, или суждения мастеров о том, что такое литература. Карточки он прикреплял кнопками над рабочим столом; слова были все время перед глазами и быстро запоминались, но своей экспозиции он не менял, просто добавлял новые ряды. Ему хотелось, чтобы учителя всегда находились рядом. Кроме того, было интересно проверить по этому своеобразному камертону: что с годами перестало выглядеть непререкаемой истиной и безупречным образцом, а что сохранило значение непреходяще важного художественного принципа. Карточка не убиралась, пока Карвер продолжал принимать записанное на ней высказывание безоговорочно. Некоторые из них провисели у него по многу лет. Больше всего таких выписок было из Чехова, из его рассказов и писем. Когда Карвера спрашивают об испытанных им творческих влияниях, он называет немало имен; все они либо американские, либо русские. Молодой Хемингуэй, создатель Ника Адамса и книги «В наше время», Фланнери О’Коннор, Апдайк как новеллист, Чивер, Джон Гарднер — у него Карвер когда-то занимался в студии начинающих прозаиков при колледже в Калифорнии. И тут же Толстой: «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник». И перечитанный множество раз Бабель, особенно его рассказ «Гюи де Мопассан» с этим удивительным афоризмом: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». А в последние годы еще и Достоевский. Работая над сценарием биографического фильма о русском писателе, Карвер надолго погрузился в его мир, и впечатление оказалось настолько сильным, что сдела

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ладонями сверху вниз разгладила юбку, потом заправила поглубже блузку. Он подумал: интересно, она чувствует, что я за ней наблюдаю?

Он убрал гладильную доску в специальную нишу на веранде и снова сел, а когда Мариан вернулась в кухню, спросил:

— Ну а еще что произошло у тебя с Митчелом Андерсоном в тот вечер?

— Да ничего. Я уже совсем о другом думаю.

— О чем другом?

— О детях. Хочу купить Дороти платье к пасхе. О завтрашнем занятии: подумала, в случае чего — прочту стихи Рембо, — она вдруг засмеялась, — рифма плохая, да я и не собиралась рифмовать, правда, Ральф, и правда, ничего больше не произошло. И мне очень жаль, что я вообще заговорила об этом.

— Ладно, — сказал он.

Он встал, прислонился спиной к стене возле холодильника и смотрел, как она отмеряет ложкой сахар, насыпает в чашки и растирает сахар с ромом. На плите закипала вода.

— Слушай, девочка, — сказал он, — мы ведь уже начали этот разговор, и все это

действительно

случилось четыре года назад, и я вовсе не вижу причины, почему бы нам

не поговорить

об этом, если нам так

хочется.

Как ты думаешь?

— Да и говорить-то не о чем, — сказала она.

— Но я хотел бы знать.

— Что знать?

— Ну, как он себя вел с тобой после поцелуя. Мы же взрослые люди, и с Андерсонами не встречались уже

целую вечность,

может, и вообще никогда больше не встретимся, и произошло это

сто лет

тому назад, так почему же нам не говорить об этом? — Он сам удивился своей рассудительности и убедительному тону. Снова сел, стал рассматривать скатерть на столе. Потом сказал: — Ну?

— Да. Он поцеловал меня. Раза два-три. — И улыбнулась.

Он понимал, что и ему следует точно так же улыбнуться, но не мог. Сказал:

— А раньше ты говорила, что нет. Ты говорила, что он просто обнял тебя одной рукой, когда вел машину. Что же было на самом деле?

—

Зачем ты это сделал?

—

говорила она, словно во сне, глядя на него снизу вверх.

—

Где ты шаталась всю ночь?

—

визжал он, едва держась на трясущихся ногах; снова занес кулак для удара. Потом она сказала:

—

Я ни в чем не виновата, зачем ты меня ударил? За что?

— Ты сама начала этот разговор.

Она покачала головой.

— Не знаю, с чего вдруг вспомнила об этом. — Закусила губу, глядела в пол. Потом выпрямилась и подняла на него глаза: — Если ты уберешь эту гладильную доску, дорогой, я приготовлю чего-нибудь горяченького выпить. Ромовый грог с маслом. Как, звучит?

— Прекрасно.

Она ушла в гостиную, включила свет, наклонилась и подняла с пола журнал. Он смотрел, как плавно движутся ее бедра под тонкой тканью клетчатой юбки. Мариан подошла к окну и остановилась, вглядываясь в расколотую светом фонарей темноту. Ладонями сверху вниз разгладила юбку, потом заправила поглубже блузку.