ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

С 1452 года, с издания 42-строчной библии Гуттенберга, текст и книга составляли единое целое. Опубликовать текст означало напечатать книгу, чтение текста подразумевало чтение книги, а приобрести те... Читалка Поль Фурнель Этот текст написан по принципу секстины — поэтической формы, придуманной в XII веке трубадуром Арнаутом Даниэлем. В ней соблюдается определенное количество строф и чередование рифмованных слов в конце каждой строфы. В конце каждой главы согласно классическому спиральному принципу секстины повторяются одни и те же слова: в данном случае «читать», «крем», «издатель», «ошибка», «я» и «вечер». Строфы секстины имеют заданный объем. В каждой из них количество знаков постепенно уменьшается (тающий снежный ком): в первой строфе 7500 знаков с пробелами, во второй — 6500; и так далее до шестой, в которой 2500 знаков с пробелами. Общее количество знаков — 180 000, включая пробелы. Здание погружено в бумажный кокон тишины. Подобно снегу, книги поглощают звуки. У моего ремесла — свой собственный удушливый запах. В тишине я чувствую его особенно остро. Возвращение к шуму внешнего мира дается мне с трудом. Стучат в дверь? Кто бы это мог быть? Я не узнаю этот стук — легкий, чуть слышный, робкий. Стук тоненькой руки. — Войдите. Она вошла. Я ее раньше не видел. На мгновение меня охватила тоска по тем временам, когда издательство было таким маленьким, что по стуку каблуков в коридоре я узнавал каждую сотрудницу. У девушки приятное лицо. Судя по ее удивленному взгляду, мое собственное выглядит слегка помятым. Должно быть, на щеке отпечатались полосы от пиджачного рукава. — Я вам не помешала? — Как-нибудь переживу, мадемуазель. Вы кто? — Я? Я тут на практике. — В каком отделе? — Понятия не имею. Знаете, на практикантов чего только не наваливают. Приходится везде поспевать. — И вы хотите прибавки? — Да нет, я вообще работаю без зарплаты. Мне показалось, что она слегка рас

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Перевод придется поручить кому-то уровня Хепффнера или Петийона.

[11]

«И сколько он с нас сдерет?» Вложив деньги в то, что было «моим» издательством, все эти менье устроили в нем гражданскую войну. Или как минимум игру в войнушку. И, поскольку я ее уже, считай, проиграл, мне позволено иногда одерживать мелкие локальные победы. Роли распределены, кинжал уже пробил мне сердце. Но я еще дергаюсь из последних сил и печатаю хорошие книги, которым суждена короткая жизнь; кое-какие из них обретут вечный покой в крупных библиотеках, большинство пойдет на макулатуру. Или вернется в исходные пиксели. Интересно, как будут пускать под нож читалки? Увы, я всегда предпочитал деньгам книги.

Я беру Менье за горло. Не успевает он сунуть ко мне нос, как я издаю вопль:

— Гениальная книга! Кувер — чудо! «Маминар» все локти себе искусает, когда мы уведем его у них из-под носа! Срочно покупаем права, готовим договор и заказываем перевод! Первая полоса «Либерасьон» нам обеспечена! Вечерние новости по телевидению! Это нечто! Бриллиант чистой воды!

— И сколько экземпляров мы продадим?

— А это, дружище, спроси у Менье. Если Менье и вправду так хорош, как о нем говорят, то он продаст вагон и маленькую тележку. Верно, Менье?

— Посмотрим… Что там, сборник рассказов? Ладно, обсудим позже. А сейчас ты срочно нужен.

— Кому?

— Ты прекрасно знаешь, что мы провожаем на пенсию месье Марселя и мадемуазель Матильду — после сорока лет далеко не беспорочной службы.

— Я думал, завтра.

— Чем раньше, тем лучше.

Мадемуазель Матильду ни с кем не перепутаешь. Это пожилая дама, то и дело промакивающая глаза уголком вышитого платочка. Она шмыгает носом и застенчиво краснеет. В тот день, когда я брал ее на работу, она выглядела хмурой, видно, пришла ко мне не в лучший момент своей жизни, зато оказалась отличным бухгалтером — старой школы, из тех, кто аккуратно заносит в одну колонку доходы, а в другую — расходы и сгрызает себе все ногти от ужаса, если баланс между ними не сойдется тютелька в тютельку. Ковролин в издательстве вымок от слез мадмуазель Матильды и не просохнет уже никогда: ей так хотелось, чтобы первая колонка была гораздо длиннее второй! Сейчас все сотрудники столпились вокруг нее, и она в последний раз от души оплакивает судьбу французского книгоиздания и лично бедного месье Дюбуа. Менье стоит настороже в окружении своих клонов, чьи зубы хищно сверкают — теперь кому-то из них достанется отдельный кабинет. Валентина держится чуть поодаль, дружески подмигивает мне и указывает подбородком на своих собратьев-практикантов. Они налегают на жареный арахис, горстями загребая его из вазочек, — успели проголодаться.