ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

С 1452 года, с издания 42-строчной библии Гуттенберга, текст и книга составляли единое целое. Опубликовать текст означало напечатать книгу, чтение текста подразумевало чтение книги, а приобрести те... Читалка Поль Фурнель Этот текст написан по принципу секстины — поэтической формы, придуманной в XII веке трубадуром Арнаутом Даниэлем. В ней соблюдается определенное количество строф и чередование рифмованных слов в конце каждой строфы. В конце каждой главы согласно классическому спиральному принципу секстины повторяются одни и те же слова: в данном случае «читать», «крем», «издатель», «ошибка», «я» и «вечер». Строфы секстины имеют заданный объем. В каждой из них количество знаков постепенно уменьшается (тающий снежный ком): в первой строфе 7500 знаков с пробелами, во второй — 6500; и так далее до шестой, в которой 2500 знаков с пробелами. Общее количество знаков — 180 000, включая пробелы. Здание погружено в бумажный кокон тишины. Подобно снегу, книги поглощают звуки. У моего ремесла — свой собственный удушливый запах. В тишине я чувствую его особенно остро. Возвращение к шуму внешнего мира дается мне с трудом. Стучат в дверь? Кто бы это мог быть? Я не узнаю этот стук — легкий, чуть слышный, робкий. Стук тоненькой руки. — Войдите. Она вошла. Я ее раньше не видел. На мгновение меня охватила тоска по тем временам, когда издательство было таким маленьким, что по стуку каблуков в коридоре я узнавал каждую сотрудницу. У девушки приятное лицо. Судя по ее удивленному взгляду, мое собственное выглядит слегка помятым. Должно быть, на щеке отпечатались полосы от пиджачного рукава. — Я вам не помешала? — Как-нибудь переживу, мадемуазель. Вы кто? — Я? Я тут на практике. — В каком отделе? — Понятия не имею. Знаете, на практикантов чего только не наваливают. Приходится везде поспевать. — И вы хотите прибавки? — Да нет, я вообще работаю без зарплаты. Мне показалось, что она слегка рас

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

«Прекрасная дама», «Третья книга», «Костры амбиций», «К примеру, репейник», «Бросок игральных костей», «Тридцать один в кубе», «Черные мантии», «Вокруг дня за восемьдесят миров», стихи на якобы детском языке Капитана де Лафриза…

[35]

Размерами они точно совпадают с растянувшимся до горизонта полем безмолвия. Я не испытываю ни малейшего желания спешить, ни малейшей тревоги. Я знаю, что постепенно выпотрошу их все, каждую поочередно. Для меня не секрет, что чтение обернется кровавой схваткой. Эти книги — не подарок, но и я им не спущу. Не исключено, что не раз и не два они выведут меня из себя и я буду швыряться ими в стены.

Холодильник забит доверху, дверь прочно забаррикадирована. Телефон, телевизор, желание — все предусмотрительно отключено.

За окном светит солнце, а мне наплевать. На улице дождь — еще лучше. Пусть разразится гроза или повалит снег. Для меня все это отныне не имеет никакого значения.

Я кладу на стол читалку и мобильник. Отправляю Валентине в белом платье эсэмэску: «Танцуй на здоровье» и долго сижу замерев, неотрывно глядя на книги. Спешить некуда. Я знаю, что постепенно они выдохнутся, лишенные силы и смысла. День клонится к вечеру, и после долгих часов ожидания я наконец слышу, как их корежит от боли. Им страшно, они требуют хлеба и с последним судорожным спазмом по очереди погружаются в тьму небытия.

Отныне я недоступен для комитета по спасению от депрессии. Им до меня не добраться. Я свободен. За книгами я как за каменной стеной. И я читаю — для того чтобы медленно и методично разрушать эту стену. Я буду вынимать из нее по кирпичу — без всякой системы, наугад, и выбранный таким образом порядок будет наилучшим. Предоставленные сами себе, книги не ошибаются.

Я открываю первую страницу первой книги, в первый раз с хрустом разгибаю спину, сую нос внутрь, словно беру след, и приступаю.

Когда я дочитаю последнее слово последней фразы последней книги, когда я переверну последнюю страницу, тогда и решу, стоит ли оставшаяся часть жизни того, чтобы ее читать.