Я ругал себя: не следовало забывать, что после того как Роджер переключился на состоятельных пациенток, его беспочвенный оптимизм значительно усилился. И вот теперь, темным сентябрьским вечером, мне приходится брести под мелким дождиком, сражаясь с порывами свежего ветра. Одежда начала промокать, а чемоданчик, казалось, становился все тяжелее. Боюсь, в моем возрасте такие приключения уже не доставляют удовольствия.
Затем я увидел проблеск воды над зарослями камыша в том месте, где река поворачивает к Солхаузским болотам, а чуть в стороне — в сотне ярдов — на фоне неба чернел силуэт мачты без парусов. Яхту поставили на ночь у причала; иллюминаторы сияли, а из-под парусинового навеса пробивалась полоска зеленоватого света. Я поспешил к судну и услышал рокочущий голос, который мог принадлежать лишь одному человеку в мире.
Из всех моих знакомых только Роджер производил столько шума. Но теперь этот звук меня даже обрадовал — он сулил комфорт каюты и стаканчик горячительного из рук хорошенькой девушки. Предвкушая удовольствие, я был готов простить Роджеру и громкий голос, и даже вечернюю прогулку длиной в несколько миль под моросящим дождем.
Идя вдоль дебаркадера, я почти успокоился и окликнул Роджера. Внутри яхты что-то загремело, и между створок тента просунулась голова моего приятеля.
— Йен! Куда ты запропастился? — радостно вскричал он.
— Принимал участие в самом дурацком беге с препятствиями, который только видел свет, — сдержанно ответил я. — Условия составлял идиот: мокрым и холодным вечером идти с тяжелым грузом неизвестно сколько времени и неизвестно куда. Проигравший погибает, победитель добирается до места назначения и убивает идиота.
Роджер разразился хохотом.
— Иди сюда и пропусти стаканчик. Скоро тебе полегчает.
Я поднялся на судно.
— Полегчает!.. У меня одна мечта — умереть.
Роджер снова рассмеялся; мы нырнули в люк и спустились в каюту. Следуя за ним, я отметил, что Роджер все толстеет и толстеет.
Каюта была наполнена светом, гулом голосов и звоном бокалов.
— А вот и Йен! — воскликнул кто-то.
Меня подтолкнули к койке, и Эвис налила мне золотистый коктейль в бокал на длинной тонкой ножке.
При виде Эвис мне всегда казалось, что, будь я на двадцать лет моложе, смотрел бы на нее с еще большим восхищением, но смущался бы гораздо сильнее. В моем возрасте остается лишь наслаждаться радостями спокойного созерцания.
В тот вечер Эвис была почти до неприличия хороша. Только она могла разливать коктейли с таким видом, словно это очень важное и интересное занятие, причем делала это с меланхоличной радостью, заставлявшей меня еще больше восхищаться ее капризным ртом и белыми руками.






