– Много грехов за мной накопилось, батюшка, – начала Феодосия Прокопиевна. – Ой, как много! Аж страшно становится. А самое постыдное – блудна страсть мучает не отпускаючи.
– Кто ж сей молодец?
– Андрей Салтыков, управляющий мой, – призналась Феодосия Прокопиевна. – Ведь который год вдовствую, душа мается. Да и перед чадом своим Венечкой стыдно.
Аввакум помолчал маленько и поведал исповеднице необычную историю:
– Егда ещё в попех был, прииде ко мне исповедатися девица, многими грехами обремененна, блудному делу… повинна… Аз же, треокаянный врач, сам разболелся, внутрь жгом огнём блудным, и горько мне бысть в той час: зажёг три свещи, и прилепил к налою, и возложил руку правую на пламя, и держал, донедже во мне угасло злое разжение.
[77]
Тебе же не след за мной повторять. Но, ежели хошь в правде жить, надоть в инокини пострижение принимать. А любый твой не убуде, ежели достоин.
Их задушевный разговор прервал управляющий Салтыков. Как говорится, лёгок на помине. Он вошёл в двери и пригласил хозяйку вместе с гостем пожаловать в трапезную. Вошед туда, Аввакум был поражен обилием кушаний, выставленных на стол. Здесь были перепёлки под чесночным соусом и заливной судак, белые грибы в китайском маринаде, каперсы и оливы. Но самыми главными украшениями стола являлись целиком запечённый осётр в винном соусе и индейка в яблоках.
– Вот те на! – гость даже остановился на пороге трапезной, открыв рот. – Спаси Христос, болярыня, что потчуешь не по праву, но кто ж всё съест?
– Что от стола останется, заберёшь с собой – у тебя семья-то большая, изголодались поди? – рассудила Феодосия Прокопиевна. – А остальное Салтыков отдаст пришлым. У меня в доме много странного люда приют имеет. Куды ж им, грешным, в стольнем граде податься? Вот и кормлю потихоньку, чем Бог послал… Вот ты баешь о постриге монашеском? Аз же сама склоняюсь к тому, ибо положение обязывает, да и сын не осудит. Послужу Господу нашему донедже силы хватит.
Благослови, отец мой!
Аввакум осенил болярыню крестным знамением и дал поцеловать наперстный Крест, чем закрепил уверенность Феодосии Прокопиевны в принятии иноческого послушничества. К таким поступкам приходит не каждый, но избранные Богом, ибо не каждый может молиться не за себя, а за други своя, не выклянчивать что-то сермяжное у Вышних, а молить о сохранении Православия в душах немощных, ибо тёмные силы патриарха Никона зачали кровавую бойню по всей Руси.
Шурочке пришлось оставить двойняшку наедине со своим духовником, поскольку время пребывания в ином пространстве закончилось.






