«Ты рассказывала мальчикам, как сюда приходили актеры, изучать твои манеры?» — спросила маму одна старушка, на что другие захихикали, и маме пришлось рассказать, что какие-то актеры из Национального театра (естественно, те, которые играли в «Кромешной тьме», их невероятно интересовали прототипы персонажей — они тогда еще вытаскивали на сцену всевозможных спившихся оборванцев, о которых я вообще никогда не слышал, и заявляли, будто это кто-то из книги!) однажды вечером пришли в кафетерий и сказали, что хотят увидеть «мать Эйвинда Шторма», — она конечно же ничего не должна была об этом узнать, но такая информация просачивается, распространяется с молниеносной скоростью — и, вспомнив об этом, старушки смеялись громко, пронзительно и долго, и мама с ними, вот только никакой радости в ее смехе не было; я знал ее достаточно хорошо и понял, что данный случай ее вовсе не забавляет. Ей было стыдно. Но вот Симон Петур, тот смеялся громче, пронзительнее и дольше всех. А потом одна старушка сказала, что ей нужно идти, и я подумал, что смогу утащить Симона с собой и позволить ему подбросить меня домой, но нет, он вдруг решил закрыть брешь, сел четвертым за стол, стал пить со старушками херес, и едва ли кто-нибудь заметил, как я выскользнул на улицу.
* * *
Однако я и представить себе не мог, какой грустный фарс разыграют мать и сын — мама и Симон. На следующей неделе они оба звонили мне раза два или три, оба были в сильном возбуждении, доказывали, как они сблизились — мама была горда тем, что у нее есть нежный сын, Симон гордился заботливой матерью, а потом я узнал, что она выплатила какой-то мучивший его долг; вероятно, взяла ради этого ссуду, заложив квартиру, и меня это очень огорчило, — при мысли об этом возникало такое ощущение, будто кто-то мешает чайной ложкой у меня в голове, но я ничего не мог поделать, из-за всего этого мне стало очень плохо, и опять появились симптомы удушья, как тогда, в Миннеоте… Мне казалось, что это унижает маму и, возможно, меня самого, ее единственного наследника, однако меньше всего я понимал, почему она позволяла ему так себя обманывать; идиоткой-то она не была, в денежных делах обычно проявляла благоразумие — только таким хроническим алкоголикам, как Халли, удавалось многократно ее использовать.






