ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Актуальная тема, вдохновившая создателей популярного кинохита! Захватывающий исторический роман о беспримерном взлете Гая Вителлия – простого лудильщика, ставшего кумиром своего времени. Драма разыгры... Гладиатор Филипп Ванденберг Капризно Фортуны всегда поведенье, С улыбкой глядит ли иль хмурится в гневе. Кого-то к вершине влечет, а кому-то готовит паденье - Тебе ли иль мне, то решается только на небе. Гораций – …И ты надеешься обрести счастье, лудя римские котлы, – перебил юношу Цезоний, на губах которого появилась сочувственная улыбка. – Именно так, – убежденно проговорил Вителлий. Лицо Цезония посерьезнело. – Ты говоришь, что пришел из Бононии. Сколько людей живет в стенах этого города? Вителлий пожал плечами. – Тысяч двадцать пять, наверное. Почему ты об этом спрашиваешь? – И сколько в Бононии лудильщиков? – Пять или шесть. – Прекрасно, – кивнул Цезоний, а затем протянул левую руку в сторону юга. – В стенах Рима живет больше миллиона людей, но здесь расположены и целые кварталы лудильщиков, где каждый мастер с завистью поглядывает на соседа, сумевшего заполучить работу. Я уж не говорю о лудильщиках, которые бродят по улицам аристократических кварталов Эсквилина и Авентинского холма, выискивая, не прохудился ли котелок на кухне какого-нибудь патриция. Короче говоря, лудильщиков в Риме тысячи. Вителлий растерянно поднял глаза. Город, на который он возлагал все надежды, этот город неограниченных возможностей, показался ему вдруг недружелюбным и даже враждебным. Сейчас он охотнее всего поднял бы свой узелок и повернул обратно. Тут же он, однако, услышал вкрадчивый голос Цезония: – Не бойся. Молодой человек с мышцами Геркулеса и внешностью Гиацинта всегда встретит в Риме улыбку Фортуны. Мудрый Катон сказал однажды, что красивый юноша стоит большего, чем урожай, собранный с поля. Поверь мне, он был прав. С этими словами Цезоний положил руку на бедро юноши. Вителлий ин

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Эта женщина, лет на десять, самое большее, старше, чем он, пробудила в юноше неведомые ему доселе чувства.

– Ты нравишься мне, красавец из Бононии, – сказала Лициска, продолжая ерошить волосы Вителлия. И, увидев появившуюся на его лице смущенную улыбку, добавила: – Иди ко мне!

Словно по команде, один из рабов оказался рядом с Вителлием и, сложив руки в некое подобие ступеньки, жестом пригласил его подняться наверх. Вителлий взглянул на Цезония, который, ободряюще кивнув, поднял узелок юноши и бросил его в паланкин. Одним движением Вителлий оказался наверху и сел напротив Лициски. Она махнула рукой, указывая в сторону города, и паланкин без единого звука пришел в движение.

–

Salve

, прекрасная Лициска! – крикнул вдогонку Цезоний. – Да усыплет Флора твой путь цветами!

Несколько мгновений женщина молча смотрела на сидевшего напротив юношу, а затем спросила:

– Ты римский гражданин?

– Да, конечно, – поспешил ответить Вителлий. И почтительно добавил: – Госпожа… Я был внесен в списки во время прошлогодней переписи.

– Зови меня Лициской, – сказала красавица.

– Да, госпожа.

– Ты первый раз в Риме? – засмеялась Лициска.

– Да, – ответил Вителлий. – Да, Лициска.

Вителлий не только впервые был в Риме, он впервые в жизни покинул Бононию, впервые в жизни оказался один, предоставленный самому себе, на чужбине. Впервые в жизни он сидел в паланкине, с трудом сохраняя равновесие на покачивающемся сиденье. Впервые в жизни напротив него была женщина, подобных которой ему никогда не приходилось встречать. Прекрасная, как рожденная из морской пены Афродита, она предлагала свои прелести ему, лудильщику Вителлию, никогда еще не спавшему с женщиной.

Словно прочитав его мысли, Лициска, опустив руку на плечо юноши, проговорила:

– Ты растерян, я вижу. Я почти уверена, что ты никогда еще не вводил женщину в спальню, не видел, как она снимает с себя тунику, а затем и нижнее белье.

– Клянусь богами, это так, – перебил ее Вителлий.

– Тут нечего бояться, – успокаивающе проговорила Лициска. – Это же самая естественная вещь на свете.

– Да, госпожа, – ответил Вителлий. И тут же добавил: – Лициска.

– Если хочешь, красавец бонониец, сегодня ночью я сделаю тебя мужчиной.

Эти слова прозвучали для Вителлия дробью барабана глашатая, возвещающего на рыночной площади о присоединении к Риму новой провинции. Жадно глядя на молочно-белую грудь, он видел в своем воображении фантастические картины, так часто в последние годы лишавшие его сна. Лициска отодвинула занавеску паланкина, мечтательно вглядываясь в сумерки.