ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Загадочная и завораживающая книга, которая перенесет вас в мир историй и приключений, полный неожиданных поворотов и фантастических миров. Ее страницы наполняются живыми персонажами, каждый из которых... Стихи Перец Давидович Маркиш В июле 1934 года, в перерыве одного из заседаний съезда советских писателей, спускаясь в нижнее фойе, я заметил в центре небольшой группы писателей оживленно разговаривающего товарища. Он сразу заинтересовал меня. В группе, видимо, шел острый и увлеченный спор. Говорящий в чем-то горячо убеждал собеседников, подкрепляя слова жестами. Несмотря на энергичность жестикуляции, она была мягкой и пластичной. Руки оратора двигались с ритмичной плавностью, как руки восточной танцовщицы. Он показался мне очень молодым, почти юношей. Был строен, хорошо сложен. Красивая, в черных завитках волос голова была вскинута вверх, и в глубоких глазах горел такой романтический огонек, что я, не колеблясь, заключил, что незнакомец должен быть поэтом. Когда я проходил мимо группы вплотную, он повернулся ко мне боком. Тонкие и правильные черты его вызвали в памяти что-то очень знакомое, не однажды виденное. Сразу я не мог уяснить себе, на кого же он так похож, но, когда я прошел мимо него вторично, сходство стало бесспорным и явным. Ну, конечно! Этот профиль я неоднократно видел в изданиях сочинений Байрона. Только черты Байрона крупнее, тяжелей, мужественнее, а в лице незнакомца выражение энергии и порывистости характера сочеталось с задумчивой мягкостью, почти женственностью. В те годы я жил в Ленинграде. В Москве бывал редко, наездами и большинство московских писателей знал по именам, не встречаясь с ними вплотную. И на съезде многих увидел впервые. Поэтому я спросил у подошедшего В. И. Лебедева-Кумача: — Василий Иванович, кто этот юноша? — Ну, юноша он весьма относительный, — засмеялся Кумач, — почти в наших летах. Зато поэт безусловный и настоящий… Это Перец

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Отсюда, от развалин Сталинграда,

Упрямые и юные всегда,

Мы пронесем ее сквозь канонады,

Метели, степи, села, города!

Умывшись снегом, с красными руками,

Пройдя полсвета маршем вихревым,

Придем никем не прошены, и сами

От сердца правду миру отдадим.

8

Не босоногой нищенкой с сумою,

Не богомолкой явится она,

Шум леса принесет она с собою

И пенье птиц. Она окружена

Туманом грез девичьих, но из бездны

Лазурной к нам орлицею она

Опустится сквозь лязг боев железный.

Дыханьем баррикад опалена.

Ее броня ковалась на Урале

Народами, идущими на бой,

Ее глаза острее ратной стали,

Кремлевская звезда над головой.

Она — дитя пылающих столетий,

Зачинщик битвы хижин и дворцов,

Под палками прошла сквозь строй столетий,

Подняв над миром гордое лицо.

9

Она, возникнув в яростном размахе,

Ломая темноту ночей пустых,

Прошла сквозь тело Разина на плахе

И декабристов гордые мечты.

Но море не мелеет, если волны

На скалы мечет яростный прибой, —

Познала правда мир, страданий полный,

И Ленин воплотил ее собой.

Взглянуть вокруг попробуй без протеста —

Одни руины высятся окрест,

Здесь каждый камень — буква

Манифеста, —

Написан нашей кровью Манифест.

Но мы живем — мы снегом руки моем,

Мы в письмах ищем теплые слова…

Я, знаешь, получил вчера какое —

Березку Воробей нарисовал».

10

Но сердце слышит дальние раскаты,

Но полон взгляд заснеженных дорог,

Стоять над пеплом некогда солдату, —

От Волги новый яростный бросок.

Фашистам путь отсюда, с пепелища,

Намечен прямо в пропасть, под уклон;

Ростов, освободясь, оружья ищет;

Оковы разрывает тихий Дон.

Несется, рамки времени ломая,

Как белый шквал, как буря, как пурга,

Победными громами громыхая,

Железный сталинградский ураган.

А снег лежит в цветенье красноватом,

А вихрь поет у армии в ушах, —

Судом неотвратимым и расплатой

В Берлине отдается каждый шаг.

1941–1948

Последняя книга

(1946–1948)

Выбор

Пер. Л. Озеров

Достоинство пчелы — не жало и не яд,

И соловей поет не только о печали.

И на восход нам путь открыт, и на закат,

И в будущие дни, и в те, что прошлым

стали.

Мы, горечи хлебнув, поверим в жизнь

опять

И выберем рассвет, встающий над

вершиной.

В грядущем сын и дочь сумеют сочетать

Усердие пчелы и посвист соловьиный.

Так снова — в добрый путь, да поведет нас

честь,

Да не помянут нас потомки грубым

словом!

Пчела не для того летит, чтоб яд принесть,

Но чтобы в улей свой вернуться с медом

новым.

1946

«Чуть я незрячести переборол тиски…»

Пер. Л. Руст

Чуть я незрячести переборол тиски,

Паденья под откос открылась крутизна

мне.

Подобно зеркалу, упавшему на камни,

И сердце, вырвавшись, распалось на

куски.