ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

1912 год. Российская империя. Уже несколько месяцев город боится ложиться спать. По ночам в дома проникают убийцы, от которых не могут спасти замки. Они открывают двери без взлома и не оставляют следо... Невидимые Юлия Михалева 1 Раннее майское утро обещало погожий вторник. Как и в любой присутственный день, улицы ожили с рассветом, заполнившись звуками и суетой. Еще не успели скрыться уборщики да дурно пахнущие возчики нечистот, как в обход вдоль домов пустились торговцы снедью. — Булки! Свежие булки! — Молоко сахарное! Сметана! — выкрикивали они, останавливаясь у каждого порога и задрав голову. Не выглянет ли из какого окна желанная картонная коробка на веревке? Если таковая спускалась, то, сосчитав оставленную на дне плату, торговцы заменяли ее равным по цене товаром. Покатили ручные мастерские сапожники, точильщики, лудильщики. — Латаю обувку! Кому нож навострить? Утварь поправить! — оглашая улицу криками, они, впрочем, не слишком рассчитывали на ранний спрос. Зевая, лавочники проминались у входов в свои заведения, но пока не торопились их открывать. Водовозы галдели, заняв очереди к колонкам. Вдалеке, за доками, проснулся монстр — чугуноплавильный завод — и протяжно призвал рабочих в цеха. Мастерские и мануфактуры отозвались скрежетанием станков. Голосистые газетчики заняли места на перекрестках, которым вскоре предстояло стать оживленными. В ожидании наплыва они заманивали первых прохожих свежими новостями — отпечатанными накануне ночью, маркими и остро пахнущими типографской краской. — Их величества посетили Москву! Братья Мамедовы поднимут потонувший "Титаник"! Скандал в Казани — буйный солдат расстрелял офицера! На мостовой зацокали копытами лошади, загрохотали телеги, заревели нечастые автомобили. Высыпавшие из домов слуги скорым шагом направились по будничным поручениям — прикупить на базаре яиц, только что выловленной рыбы да свежесорванной зелени. Промель

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я только что из ее квартиры, и, поверьте, ничего хуже того, что мы там нашли, я еще никогда в жизни не видел.

— Умерла? — удивленно переспросил репортер.

Должно бы прийти облегчение. Однако пока оно отчего-то совсем не спешило.

— Боже, как это забыть? — Червинский снова отхлебнул из бутылки и встал из-за стола, надевая шляпу. — Вы и толики того не знаете, что творится в нашем участке… В этом городе…

Сыщик нетвердо двинулся к выходу, но в двери обернулся:

— А дальше все будет хуже. Думаю, теперь нас ждет невиданный разгул преступности.

Червинский во всем признался. Удостоверил худшие догадки.

Елена убита.

Бирюлева обступила тишина.

Он так и сидел в пустом кабинете, теребя края какой-то брошюры, словно во сне, пока не пробудился от голоса городового:

— Николай Петрович, вы были правы! Медики все подтвердили… Ой, я думал, здесь Червинский.

Очнувшись, репортер побрел в редакцию. Не заходя к коллегам, сразу направился к Титоренко.

— Отчего вы изменили мою статью, Константин Павлович?

Тот сперва взглянул с непониманием, но тут же вспомнил.

— Не беспокойся. На гонораре это не скажется.

— Я вас спрашиваю не о том. Зачем вы убрали имя? Невидимые и вам заплатили?

Титоренко принялся грызть карандаш.

— Вот что, Георгий. Я тебе честно скажу, как есть. Статья и так получилась хорошая, яркая. Но к чему переходить дорогу преступникам? Хочешь, чтобы следующей ночью они пришли уже к нам? Ты-то как знаешь, а я не настолько отчаянный.

* * *

Червинский бесцельно бродил по улицам. Ловя взгляды прохожих, сыщик читал в них насмешку и сожаление. Наверное, все смеются над тем, как сложилась его карьера. Но здравый смысл спорил: им это невдомек. Усмешки, если они и были, вызывала разве что шаткая от хмеля походка.

"Кровавый спектакль". Тела у театра. Больше никто не решился их показать, да еще и на самой первой странице.

Но ни злости, ни раздражения давным-давно не осталось.

Наоборот: упорство, с которым газетчик отстаивал свои интересы, внушало симпатию. Торопливый, порывистый. Он всегда куда-то спешил. Говорил быстро, проглатывая слова.

Червинский и вправду хотел бы ему помочь. Ему, себе и всем тем, чьих близких сгубили ночные банды. Но как это сделать, когда руки накрепко связаны?

А сейчас и вовсе на шее затягивалась удавка.

Прогулка прояснила мысли. Сыщик сел на лавку, закурил и снова задумался. Он даже не заметил, что начался дождь. Папироса погасла.

В тот день — пожалуй, самый отвратительный в жизни — его не отпускала тревога. Она давила изнутри на грудь, вставала комом в горле. Ноги не шли к проклятому театру, где обитал сам дьявол.

— Там ловушка! — настойчиво твердил внутренний голос задолго до того, как глаза обнаружили заваленный выход.

Полицейским оставался только один путь — в темноту.

Она дышала и шевелилась.

Кто-то выстрелил.