Я только что из ее квартиры, и, поверьте, ничего хуже того, что мы там нашли, я еще никогда в жизни не видел.
— Умерла? — удивленно переспросил репортер.
Должно бы прийти облегчение. Однако пока оно отчего-то совсем не спешило.
— Боже, как это забыть? — Червинский снова отхлебнул из бутылки и встал из-за стола, надевая шляпу. — Вы и толики того не знаете, что творится в нашем участке… В этом городе…
Сыщик нетвердо двинулся к выходу, но в двери обернулся:
— А дальше все будет хуже. Думаю, теперь нас ждет невиданный разгул преступности.
Червинский во всем признался. Удостоверил худшие догадки.
Елена убита.
Бирюлева обступила тишина.
Он так и сидел в пустом кабинете, теребя края какой-то брошюры, словно во сне, пока не пробудился от голоса городового:
— Николай Петрович, вы были правы! Медики все подтвердили… Ой, я думал, здесь Червинский.
Очнувшись, репортер побрел в редакцию. Не заходя к коллегам, сразу направился к Титоренко.
— Отчего вы изменили мою статью, Константин Павлович?
Тот сперва взглянул с непониманием, но тут же вспомнил.
— Не беспокойся. На гонораре это не скажется.
— Я вас спрашиваю не о том. Зачем вы убрали имя? Невидимые и вам заплатили?
Титоренко принялся грызть карандаш.
— Вот что, Георгий. Я тебе честно скажу, как есть. Статья и так получилась хорошая, яркая. Но к чему переходить дорогу преступникам? Хочешь, чтобы следующей ночью они пришли уже к нам? Ты-то как знаешь, а я не настолько отчаянный.
* * *
Червинский бесцельно бродил по улицам. Ловя взгляды прохожих, сыщик читал в них насмешку и сожаление. Наверное, все смеются над тем, как сложилась его карьера. Но здравый смысл спорил: им это невдомек. Усмешки, если они и были, вызывала разве что шаткая от хмеля походка.
"Кровавый спектакль". Тела у театра. Больше никто не решился их показать, да еще и на самой первой странице.
Но ни злости, ни раздражения давным-давно не осталось.
Наоборот: упорство, с которым газетчик отстаивал свои интересы, внушало симпатию. Торопливый, порывистый. Он всегда куда-то спешил. Говорил быстро, проглатывая слова.
Червинский и вправду хотел бы ему помочь. Ему, себе и всем тем, чьих близких сгубили ночные банды. Но как это сделать, когда руки накрепко связаны?
А сейчас и вовсе на шее затягивалась удавка.
Прогулка прояснила мысли. Сыщик сел на лавку, закурил и снова задумался. Он даже не заметил, что начался дождь. Папироса погасла.
В тот день — пожалуй, самый отвратительный в жизни — его не отпускала тревога. Она давила изнутри на грудь, вставала комом в горле. Ноги не шли к проклятому театру, где обитал сам дьявол.
— Там ловушка! — настойчиво твердил внутренний голос задолго до того, как глаза обнаружили заваленный выход.
Полицейским оставался только один путь — в темноту.
Она дышала и шевелилась.
Кто-то выстрелил.






