ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

К частному детективу Чарли Паркеру обратилась женщина по имени Ребекка Клэй, с просьбой оградить ее и дочь от преследования незнакомца, назвавшегося Фрэнком Мерриком. Тот утверждает, что у него ест... Неупокоенные Джон Коннолли Джон Коннолли — ЭТО НОВЫЙ СТИВЕН КИНГ… Он — мастер, создающий деликатесные триллеры, ЗАХВАТЫВАЮЩИЕ ВАС ВСЕ БОЛЬШЕ И БОЛЬШЕ с каждой перевернутой страницей. Melbourne Age Когда нужно заставить читателя ОЦЕПЕНЕТЬ ОТ УЖАСА, Джону Коннолли практически нет равных. Daily Express Этот писатель — поистине ОДИН ИЗ ЛУЧШИХ В КРИМИНАЛЬНОМ ЖАНРЕ. Toronto Sun Коннолли создает САМЫЕ РЕДКИЕ КНИГИ — те, чьи сюжеты захватывают все ваше внимание, но при этом они написаны ИЗЫСКАННЫМ, БЛЕСТЯЩИМ ЯЗЫКОМ. Daily Mail Этот роман полон сверхъестественным; он мрачен, но ЗАХВАТЫВАЮЩ И ПОТРЯСАЮЩЕ НАПИСАН. The Irish News Коннолли С ВИРТУОЗНОЙ ЛЕГКОСТЬЮ рассказывает о вещах, о которых чрезвычайно трудно рассказывать. Daily Mirror Вкус моря и песка — солоноватый, бодрящий — Гадальщик ощущал буквально кожей. Он замечал его неизменно, невзирая ни на какие годы. Море в каком-то смысле давало ему жизнь, ведь что, как не оно, влекло к себе людские толпища, а Гадальщик на их пути был уже тут как тут. Однако тяга к морской стихии не исчерпывалась у него одной лишь наживой. Нет, он смутно угадывал в ней что-то от своей собственной сути; даже в привкусе собственного пота он улавливал какое-то дальнее, забытое эхо своего изначального бытия, да и вообще всего сущего; тех же, кто не осознает в себе тяги к морю, он считал отщепенцами, потерянными для самих себя. Большим пальцем он сноровисто отгибал уголки купюр, сопровождая подсчет суммы беззвучным шепотом. Под суммой Гадальщик мысленно подвел черту и сопоставил итог с заработками на аналогичный период прошлого года. Получалась убыль, точно так же как прошлый год уступал по доходам позапрошлому, а тот в свою очередь проигрывал календарном

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

А еще мистер Элдрич стал жертвой нежелательной публичности. Боится, что это ему смерть лютая.

— Ах, какое горе! Он ведь всегда был так полон жизни.

Из кармана Коллектор достал табак с бумажкой и аккуратно свернул самокрутку, в то время как предыдущая цигарка еще дотлевала в водостоке. Впечатление такое, что ему и думать толком не думается, пока меж пальцев или губ у него что-нибудь не горит или не дымится.

— Раз уж ты здесь, — сказал я, — у меня к тебе вопрос.

Коллектор вставил самокрутку в зубы, прикурил и выпустил в ночной воздух снопик дыма, тут же подхваченный ветром. При этом он взмахнул рукой — мол, валяй.

— Почему те люди? — спросил я. — Откуда вообще интерес к этому делу?

— В равной степени я мог бы спросить об этом тебя, — ответил он. — Если уж на то пошло, тебе за их розыск никто не платил. С таким же успехом, пожалуй, можно было бы поставить вопрос так: а почему не они? Мне всегда казалось, что в этом мире существуют два исконных типа людей: те, которых сам гнет существующего в них зла лишает всякой силы и они отказываются действовать, потому что не видят в этом смысла, и те, которые выбирают борьбу и сражаются до конца, поскольку понимают, что не делать ничего неизмеримо хуже, чем делать что-то и в итоге проиграть. И я решил сам пройти по всему пути расследования, из начала в конец.

— Надеюсь, у тебя результат вышел более продуктивный, чем у меня.

Коллектор в ответ рассмеялся.

— То, как оно для тебя обернулось, в сущности неудивительно, — сказал он. — Ты жил на время, взятое взаймы, и даже твои друзья больше не в силах были тебя оберегать.

— Друзья?

— Пардон, оговорился: твои

незримые

друзья. Я не имею в виду тех твоих бесконечно забавных коллег из Нью-Йорка. Да, кстати, ты за них не беспокойся. Для преследования у меня есть другие, более достойные объекты. Тех двоих я, пожалуй, оставлю в покое, по крайней мере покуда. Они — воздаяние за зло в прошлом; к тому же я не хотел бы оставлять тебя со столь невосполнимой утратой. Нет, я говорю о тех, кто всю дорогу скользил за тобой призрачно, бесшумно; кто все для тебя обустраивал, разглаживал стелющийся за тобой шлейф урона, нежно отклонял векторы тех, кто всеми фибрами стремился упрятать тебя за решетку.

— Я не знаю, о ком ты.

— Да, ты, пожалуй, действительно об этом не знаешь. В этот раз ты проявил беспечность: тебя подсекла твоя ложь. Против тебя нарастал общий импульс силы, и последствия этого теперь очевидны. Ты проницательный, глубоко и тонко чувствующий человек, лишенный лицензии на то, что у тебя получается лучше всего; темпераментный гордец, у которого отняты его игрушки. Кто может сказать, что тебя отныне ждет?

— Только не говори мне, что ты тоже из тех «тайных друзей», иначе я сочту, что увяз в беде глубже, чем предполагал.

— Нет, я не друг твой, хотя и не враг.