— Кому — Полу? — кокетливо спросила она.
— Нет, мисс Санхилл, полковнику Кенту.
— Вы правы, мы тоже об этом думали.
— Знаете, если правильно настроить человека, он покается в самом зверском преступлении. Убийцу, лишившего жизни любимого человека, гнетет бремя содеянного, и он стремится разделить с кем-то эту тяжкую ношу. Ведь в отличие от закоренелых уголовников, у него нет сообщников, с которыми можно было бы поделиться и посоветоваться, такой человек одинок и хочет облегчить душу.
— Вы правы, сэр, — кивнула Синтия.
— Думаете, полковник Кент привлек вас с Полом к этому расследованию из чистого расчета, надеясь тем самым отвести от себя подозрение? Заблуждаетесь! На самом деле он подсознательно стремился быть разоблаченным! — И Карл стал развивать свою мысль, говоря хорошо известные мне вещи и пытаясь склонить нас к решительному разговору с подозреваемым — человеком с большими связями и высокого положения, обладающим, несмотря на допущенные им промахи, достаточно серьезными возможностями. Я живо представил, как будут смотреть на меня своими стальными глазами полковники — члены военной следственной комиссии, когда я буду пытаться доказать им, что полковник Кент — убийца, и что́ они приготовят себе на ужин из моей филейной части, если сочтут мои доводы неубедительными. И тем не менее мне хотелось рискнуть, но только не раньше, чем Карл отдаст мне приказ.
Я взглянул на часовню: там все было готово к началу похоронной церемонии. Почетный эскорт уже вошел внутрь, а взятый из музея старинный лафет уныло ожидал, когда на него водрузят гроб.
Для освещения траурной церемонии были допущены, как я узнал из меморандума на своем письменном столе, только избранные представители прессы и лишь два фотографа из армейского управления общественной информации. В том же меморандуме, подписанном полковником Фоулером, рекомендовалось уклоняться от интервью журналистам.
Мы поднялись по лестнице и вошли в притвор, где с десяток мужчин и женщин тихо переговаривались между собой проникнутыми скорбью голосами. Мы расписались в книге гостей, и я вошел под навес, где в душном сумраке стал выглядывать среди заполненных рядов скамей свободные места. Никто, конечно, не принуждал в обязательном порядке приходить на прощание с усопшей дочерью начальника гарнизона, но только, пожалуй, слабоумный мог дерзнуть не появиться здесь либо на церемонии на Джордан-Филд.
Часовня могла вместить не более шестисот человек, так что все офицеры гарнизона и почетные граждане Мидленда не могли одновременно отдать покойной свой последний долг, но я не сомневался, что остальные уже начали собираться на летном поле, куда покойную должны были перевезти из часовни после церковной церемонии.






