— Вы ее любили, она же была слишком занята собой и собственными проблемами, чтобы ответить взаимностью на ваши искренние чувства к ней. Она была эгоисткой.
Порой сыщику, расследующему убийство, приходится плохо отзываться о жертве, разговаривая с подозреваемым. Убийце неприятно слышать, что он лишил жизни воплощение добродетели, «дитя, отмеченное и одаренное Всевышним», как охарактеризовал Энн Кэмпбелл полковник Фоулер. Полностью игнорировать моральные аспекты, как это предлагал Карл, не следует, нужно лишь несколько сместить акцент, задавая вопросы, и намекнуть подозреваемому, что понимаете, почему он так поступил.
Но Билл Кент не был слабоумным и раскусил эту маленькую хитрость, так что предпочел промолчать.
— У нас также имеются ее дневниковые записи о ваших интимных свиданиях с ней, — продолжала Синтия.
— Они вон там, на столике у компьютера, — добавил я.
Синтия отошла к столику, взяла распечатки и вернулась с ними назад. Усевшись напротив Кента на кофейный столик, она начала вслух читать некоторые особо красочные пассажи. Эротичными в полном смысле слова их назвать, однако, было нельзя. Это скорее были записки врача; ни слова о любви или чувствах, как это обычно бывает в дневниках, просто хладнокровное описание совокуплений. Это, безусловно, стало неприятным открытием для Билла Кента, но еще и свидетельствовало о том, что для Энн Кэмпбелл он значил не больше, чем ее вибратор. Его лицо исказилось гневом, а гнев, как известно, плохо поддается контролю и неминуемо ведет к самоуничтожению.
— Я не обязан все это выслушивать, — вскочил на ноги Кент.
— А я думаю иначе, — тоже вставая, сказал я. — Прошу вас сесть, вы действительно нужны нам.
Он заколебался, не зная, что делать — остаться или же уйти. Но нужно было решиться на поступок, потому что именно теперь вершилось самое важное в его жизни, и, если бы он ушел, это произошло бы здесь без него.
С наигранной неохотой Кент сел, и я тоже.
Синтия продолжала читать, словно бы ничего не произошло:
— «Билл наконец-то вошел во вкус сексуальной асфиксии, хотя и долго упрямился. Теперь он обожает просовывать голову в петлю, подвешенную к крюку в стене, и затягивать ее, пока я делаю ему минет. Но ему также нравится привязывать меня к кровати и душить веревкой, одновременно работая моим вибратором, и весьма умело, так что я получила глубокий и многократный оргазм…»
Синтия взглянула на Кента и начала перелистывать страницы.
Кент уже, похоже, не чувствовал ни ярости, ни смущения, ни неловкости. Он погрузился в воспоминания о тех лучших днях или же в размышления о своем мрачном будущем.
— «Билл вновь стал проявлять собственнические замашки, — продолжала зачитывать выдержки из дневника Синтия, — хотя мне и казалось, что мы с ним решили этот вопрос.






