А, когда они ушли, я вновь вернулся к ритуалу самоистязания.
Часами сидел напротив зеркала в прихожей, разглядывая свою физиономию. Отеки уже стали спадать, только синяки под глазами еще были отвратного черно-желтого цвета. Я поправлялся. И все же было кое-что другое, что уже никогда не вернется в норму — мерзкий, ненавидимый мною обрубок ноги. Уродливая насмешка судьбы!
7
В телефонной трубке длинные гудки. Потом, наконец, на том конце провода раздается знакомый голос Ольги Ивановны.
— Алло?
— Здравствуйте, — говорю, — Аня дома?
Молчание. Черное проклятое молчание.
— Илья?
В голосе Анькиной матери уничижительная жалость и какое-то неудобство, словно я прилюдно высморкался или испортил воздух.
— Здравствуйте, — повторяю. — Аня дома?
И вновь пауза. Через секунду голос Ольги Ивановны меняет тембр.
— Илюша, а ее нет. Знаешь, она ведь теперь учится в Москве, и…
Я кладу трубку. Я чувствую, что это ложь. Она мне врет. Но, странное дело, я ненавижу за это не ее, а себя.
На что я надеялся, кусок говна?! Анькины родители еще в девяностых звались новыми русскими, со всеми им положенными квотами, достижениями и регалиями в виде заводов, огромных поместий, гаража из пяти машин премиум-сегмента. Теперь они бизнесмены, Ольга Ивановна стала знаменитой светской львицей, Аня же — для кого-то выгодной партией, но суть от этого не поменялась.
На меня всегда в этой семье смотрели косо и с удивлением, как на забавное недоразумение. Сирота, пусть с приличным образованием, некурящий и непьющий, но зато бедный. А в наше время это все равно что бельмо на глазу. Издали видно.
Так с чего я решил, что между нами с Аней будет что-то серьезное?
Нет, Аня права, что ушла. Мне двадцать пять; ей двадцать два. Что она будет делать с обрубком, который и в сортир не может сходить без посторонней помощи?! Я — тупой и наивный дебил.
С ненавистью крутанув колеса инвалидного кресла, я покатил в ванную. Где-то там, помню, была веревка.
В груди давно возникло, а сейчас только увеличилось, что-то черное, поглощающее, густое, как смола. Это черное зрело еще в больнице, но там его глушили лекарства, а теперь оно заполнило все внутри, оно сделало все вокруг незначительным. Это черное делало незначительным и бесполезным меня самого!
Горло и сердце стискивало нечто, что не давало нормально дышать, но дышать-то и не хотелось больше!
Одержимый, я перекидывал крепкую финскую бельевую веревку через потолочную переборку. Квартира родителей в старом доме древней планировки, так что подходящих моей задумке мест хватало.
Сложно было только влезть на стол (табурет был слишком низким). Но тут на помощь пришли тренированные руки. Они ослабли, но не совсем.
А, когда я понял, что в скором времени и из рук сила уйдет, я вдруг зарыдал.






