ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Не каждый попадает в мир меча и магии, хотя мечтают об этом миллионы. Я туда не стремился, обстоятельства так сложились. Однако я быстро понял: место, куда меня забросило — не сказка и не рай. Кров... Ночной Охотник Николай Трой ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БЕГЛЕЦ ГЛАВА 1. Паршивое слово «никогда» 1 Есть такие дни, которые переворачивают всю твою жизнь. Она уже никогда не будет такой как прежде. И пока не проживешь такой вот день, никогда не поймешь истинного значения слова «никогда». Но самое паршивое не в последствиях, хотя они ломают судьбы. Самое паршивое, знаю на своем опыте, — это то, что такие особенные дни никогда заранее не узнаешь. И опять это паскудное слово… никогда… Первый день осени. Первое сентября. Для того, кто закончил школу уже лет десять назад, успел оттарабанить в универе и даже, черт побери, армию пройти, этот день имеет совершенно другой эмоциональный окрас. Это такая легкая печаль о прошлом, подкрашенная осенней меланхолией и дождливой прохладой. Питер суетлив в этот день больше обычного. И мне вполне хватило этой суеты пока добирался на работу. А потому обратно, когда выяснилось, что работы почти нет и можно валить домой, решил не на метро, а пешим ходом. В этом мне повезло — живу от работы поблизости. Закинув спортивную сумку на плечо, нещадно резал путь подворотнями. В этом мне тоже повезло, благо детство прошло на улице, как у нормального пацана, знаю все как свои пять пальцев. Мой отец, царствие ему Небесное, к воспитанию единственного сына подошел серьезно. — Пусть другие сыновей отправляют пилить скрипку, — уронил он как-то вечером, когда речь зашла о кружках дополнительного развития. — Вначале закалка характера, потом все остальное. Сказано — сделано. Так я влип в спорт. Бокс, потом самбо, потом модные в то время восточные единоборства. В общем, говоря словами отца, так закалялся характер. Всякой культурой-шмультурой мозги особо не забивал, хватало сп

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

А, когда они ушли, я вновь вернулся к ритуалу самоистязания.

Часами сидел напротив зеркала в прихожей, разглядывая свою физиономию. Отеки уже стали спадать, только синяки под глазами еще были отвратного черно-желтого цвета. Я поправлялся. И все же было кое-что другое, что уже никогда не вернется в норму — мерзкий, ненавидимый мною обрубок ноги. Уродливая насмешка судьбы!

7

В телефонной трубке длинные гудки. Потом, наконец, на том конце провода раздается знакомый голос Ольги Ивановны.

— Алло?

— Здравствуйте, — говорю, — Аня дома?

Молчание. Черное проклятое молчание.

— Илья?

В голосе Анькиной матери уничижительная жалость и какое-то неудобство, словно я прилюдно высморкался или испортил воздух.

— Здравствуйте, — повторяю. — Аня дома?

И вновь пауза. Через секунду голос Ольги Ивановны меняет тембр.

— Илюша, а ее нет. Знаешь, она ведь теперь учится в Москве, и…

Я кладу трубку. Я чувствую, что это ложь. Она мне врет. Но, странное дело, я ненавижу за это не ее, а себя.

На что я надеялся, кусок говна?! Анькины родители еще в девяностых звались новыми русскими, со всеми им положенными квотами, достижениями и регалиями в виде заводов, огромных поместий, гаража из пяти машин премиум-сегмента. Теперь они бизнесмены, Ольга Ивановна стала знаменитой светской львицей, Аня же — для кого-то выгодной партией, но суть от этого не поменялась.

На меня всегда в этой семье смотрели косо и с удивлением, как на забавное недоразумение. Сирота, пусть с приличным образованием, некурящий и непьющий, но зато бедный. А в наше время это все равно что бельмо на глазу. Издали видно.

Так с чего я решил, что между нами с Аней будет что-то серьезное?

Нет, Аня права, что ушла. Мне двадцать пять; ей двадцать два. Что она будет делать с обрубком, который и в сортир не может сходить без посторонней помощи?! Я — тупой и наивный дебил.

С ненавистью крутанув колеса инвалидного кресла, я покатил в ванную. Где-то там, помню, была веревка.

В груди давно возникло, а сейчас только увеличилось, что-то черное, поглощающее, густое, как смола. Это черное зрело еще в больнице, но там его глушили лекарства, а теперь оно заполнило все внутри, оно сделало все вокруг незначительным. Это черное делало незначительным и бесполезным меня самого!

Горло и сердце стискивало нечто, что не давало нормально дышать, но дышать-то и не хотелось больше!

Одержимый, я перекидывал крепкую финскую бельевую веревку через потолочную переборку. Квартира родителей в старом доме древней планировки, так что подходящих моей задумке мест хватало.

Сложно было только влезть на стол (табурет был слишком низким). Но тут на помощь пришли тренированные руки. Они ослабли, но не совсем.

А, когда я понял, что в скором времени и из рук сила уйдет, я вдруг зарыдал.