– Ты хочешь уехать из Нью-Йорка? – спросила Мэри Лу.
– Я хочу в Калифорнию. Как можно дальше от Нью-Йорка. От роботов, таблеток и от других людей. У меня есть мои книги, музыка, ты и Джейн. Ничего больше не нужно. Не хочу видеть Нью-Йорк.
Мэри Лу долго смотрела на меня.
– Ладно, – сказала она наконец. – Только я кое-что должна сделать…
– Для Споффорта?
Глаза у нее расширились.
– Да. Для Споффорта. Он хочет умереть. Я… обещала ему. Обещала, что помогу.
– Поможешь умереть?
– Да. И мне страшно.
– Я тебе помогу.
Мэри Лу глянула на меня с явным облегчением:
– Я пойду соберу вещи Джейн. Наверное, из Нью-Йорка и правда пора уезжать. Этот автобус может отвезти нас в Калифорнию?
– Да. А я сумею добыть еду. Мы доберемся.
Мэри Лу глянула на прочный, приземистый автобус, затем снова повернулась ко мне. Довольно долго она изучала меня, внимательно и с некоторым даже изумлением. Потом сказала:
– Я люблю тебя, Пол. Правда люблю.
– Знаю, – ответил я. – Поехали.
Наконец я выдохнул и сказал тихо:
– Из автобусного сиденья можно сделать детскую кровать. И уехать всем вместе.
– Ты хочешь уехать из Нью-Йорка? – спросила Мэри Лу.
– Я хочу в Калифорнию. Как можно дальше от Нью-Йорка. От роботов, таблеток и от других людей. У меня есть мои книги, музыка, ты и Джейн. Ничего больше не нужно. Не хочу видеть Нью-Йорк.
Мэри Лу долго смотрела на меня.
– Ладно, – сказала она наконец. – Только я кое-что должна сделать…
– Для Споффорта?
Глаза у нее расширились.
– Да. Для Споффорта. Он хочет умереть. Я… обещала ему. Обещала, что помогу.
– Поможешь умереть?
– Да. И мне страшно.
– Я тебе помогу.
Мэри Лу глянула на меня с явным облегчением:
– Я пойду соберу вещи Джейн. Наверное, из Нью-Йорка и правда пора уезжать. Этот автобус может отвезти нас в Калифорнию?
– Да. А я сумею добыть еду. Мы доберемся.
Мэри Лу глянула на прочный, приземистый автобус, затем снова повернулась ко мне. Довольно долго она изучала меня, внимательно и с некоторым даже изумлением. Потом сказала:
– Я люблю тебя, Пол. Правда люблю.
– Знаю, – ответил я. – Поехали.
Споффорт
Само по себе оно выглядит точно как в 1932-м – глупое, нечеловеческое здание, в архитектуре которого нет ничего, кроме стремления поставить рекорд. Сегодня, третьего июня 2467-го, у него все столько же этажей, сто два, однако на них не осталось даже офисной мебели. В нем тысяча двести пятьдесят футов. Почти четверть мили. И оно никому теперь не нужно. Это всего лишь зрительный ориентир, свидетельство того, что человечество умело делать непомерно большие вещи.
Контекст увеличивает его куда сильнее, чем Нью-Йорк двадцатого столетия. В Нью-Йорке нет больших зданий. Он высится над Манхэттеном в одинокой целеустремленности, каким, вероятно, и возник изначально в честолюбивых замыслах своих архитекторов. Нью-Йорк – почти могила.






